Фанфикшн ~Среди несуществующих~

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Фанфикшн ~Среди несуществующих~ » В гостях у сказок » Авторские сказки. Астрид Линдгрен


Авторские сказки. Астрид Линдгрен

Сообщений 1 страница 10 из 14

1

http://www.rtr-planeta.com/p/b_142160.jpg

В стране между Светом и Тьмой

У меня болит нога. Она болит уже целый год. И уже ровно год я лежу в постели. Наверно, поэтому моя мама такая печальная. Конечно, всё из-за моей ноги. Однажды я даже слышал, как мама говорила папе:
– Знаешь, по-моему, Йёран уже никогда больше не сможет ходить.
Ясное дело, она не думала, что я услышу эти слова. И вот я целыми днями лежу в кровати, читаю, рисую либо что-нибудь строю с помощью моего конструктора. А когда начинает смеркаться, мама приходит и говорит:
– Зажжем лампу, или тебе хочется, как всегда, посумерничать?
Я отвечаю, что хочу, как всегда, посумерничать. Мама снова выходит на кухню. Вот тут-то и стучит в окошко господин Лильонкваст. Живет он в стране Сумерек, в стране между Светом и Тьмой. Еще она называется – страна, Которой Нет. Каждый вечер сопровождаю я господина Лильонкваста в страну между Светом и Тьмой.
Никогда не забуду, как он взял меня с собой туда в первый раз. Тем более, что это произошло в тот самый день, когда мама сказала папе, что я никогда больше не смогу ходить. Вот как все это случилось.
Смеркалось. В углах сгустился мрак. Зажигать лампу мне не хотелось: ведь я только-только слышал, о чем мама сказала папе. Я лежал и думал: неужто я и вправду никогда больше не смогу ходить? Еще я думал про удочку, которую мне подарили на день рождения и которой, быть может, мне никогда не придется удить рыбу. И пожалуй, я даже чуточку всплакнул. Вдруг кто-то постучал в окно. Мы живем на четвертом этаже в доме на улице Карлбергсвеген. Потому-то я и удивился. Вот так штука! Кто бы это мог забраться на высокий четвертый этаж и постучать в окно? Ну, конечно же, это был господин Лильонкваст, он и никто иной. Он прошел прямо через окно, хотя оно было закрыто. Это был очень маленький человечек в клетчатом костюмчике с высоким черным цилиндром на голове. Он снял цилиндр и поклонился. Я тоже поклонился, насколько это возможно, когда лежишь в кровати.
– Меня зовут Лильонкваст – Букет Лилий, – представился человечек в цилиндре. – Я расхаживаю по наружным, жестяным, подоконникам и смотрю, не найдутся ли здесь в городе дети, которые захотят побывать в стране между Светом и Тьмой. Может, ты хочешь?
– Я не могу нигде побывать, – ответил я, – ведь у меня болит нога.
Господин Лильонкваст подошел ко мне, взял меня за руку и сказал:
– Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
И мы вышли из комнаты прямо через окно, даже не отворив его. Очутившись на подоконнике, мы огляделись по сторонам. Весь Стокгольм тонул в сумерках, мягких, совершенно голубых сумерках. На улицах не было ни души.
– А теперь полетим! – предложил господин Лильонкваст.
И мы полетели. До самой башни церкви Святой Клары.
– Я только перекинусь словечком с петушком флюгерным, на колокольне, – сказал господин Лильонкваст.
Но петушка флюгерного не оказалось.
– В сумерки он отправляется на прогулку, – объяснил господин Лильонкваст. – Он облетает на своих крыльях весь квартал вокруг церкви Святой Клары, чтобы посмотреть, не найдется ли там каких-нибудь детей, которым очень нужно попасть в страну между Светом и Тьмой. Летим дальше.
Мы приземлились в Крунубергском парке, где на деревьях росли красные и желтые карамельки.
– Ешь! – стал угощать меня господин Лильонкваст.
Я так и сделал. Никогда в жизни не ел я таких вкусных карамелек.
– Может, тебе хочется поводить трамвай? – спросил господин Лильонкваст.
– Я не умею, – ответил я. – Да я никогда и не пытался.
– Это не имеет ни малейшего значения, – повторил господин Лильонкваст. – Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
Мы полетели вниз на улицу Санкт-Эриксгатан и влезли на четвереньках в вагон с передней площадки. В трамвае людей не было, вернее, я думаю, там не было обыкновенных людей.
Зато там сидело много-премного удивительных старичков и старушек.
– Они все из народца страны Сумерек, – сказал господин Лильонкваст.
В трамвае сидело и несколько детей. Я узнал девочку, которая училась классом младше меня в моей школе в те времена, когда я еще мог ходить. У нее, помнится, всегда было такое доброе лицо. Да и сейчас оно таким и осталось.
– Она уже давно бывает у нас, в стране между Светом и Тьмой, – объяснил господин Лильонкваст.
Я повел трамвай. Это оказалось совсем легко. Трамвай грохотал на рельсах так, что в ушах стоял шум. Мы нигде не останавливались, потому что никому не надо было выходить. Все просто катались, потому что это было весело. И никто не собирался выходить на какой-нибудь определенной остановке. Мы переехали мост Вестербрун, и тут трамвай спрыгнул с рельсов и нырнул в воду.
– Ой, что будет! – воскликнул я.
– Это не имеет ни малейшего значения, – сказал господин Лильонкваст. – Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
По воде трамвай ехал, может, еще лучше, чем по суше. И до того весело было вести его! Мы причалили чуть ниже моста Норрбрун, и здесь трамвай снова прыгнул на берег. Людей по-прежнему не было видно. И такими чудными казались пустые улицы и эти удивительные голубые сумерки!
Господин Лильонкваст и я вышли из трамвая у королевского дворца. Кто потом вел этот трамвай, я не знаю.
– Поднимемся наверх и поздороваемся с королем, – предложил господин Лильонкваст.
– Ладно, – согласился я.
Я думал, что речь идет об обычном короле, но это было не так. Мы прошли через ворота замка и поднялись по лестнице в большой зал. Там, на двух золотых тронах, сидели король с королевой. На короле была золотая корона, на королеве – серебряная. А глаза их... Нет, никто не в силах описать их глаза. Когда король с королевой посмотрели на меня, мне показалось, будто огненно-ледяные мурашки забегали по моей спине.
Господин Лильонкваст глубоко поклонился и сказал:
– О, король страны между Светом и Тьмой! О, королева страны, Которой Нет! Дозвольте мне представить Вам Йёрана Петтерсона с улицы Карлбергсвеген!
Король заговорил со мной. Казалось, что заговорил огромный водопад: но я ничего не помню из того, что он сказал. Вокруг короля и королевы вереницей толпились придворные дамы и кавалеры. Внезапно они запели. Такой песни никто никогда в городе Стокгольме не слыхал. И когда я слушал эту песню, казалось, будто огненно-ледяные мурашки еще сильнее забегали по моей спине.
Кивнув головой, король произнес:
– Вот так поют в стране между Светом и Тьмой. Так поют в стране, Которой Нет.
Через час мы с господином Лильонквастом снова стояли внизу на мосту Норрбрун.
– Теперь ты представлен ко двору, – объяснил Лильонкваст, а немного погодя добавил: – Теперь мы поедем в Скансен. Тебе хочется поводить автобус?
– Не знаю, сумею ли, – ответил я. Ведь я думал, что это труднее, чем водить трамвай.
– Это не имеет ни малейшего значения, – повторил господин Лильонкваст. – Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
Миг – и перед нами уже стоит красный автобус. Я влезаю туда, сажусь за руль и нажимаю педаль. Оказывается, я просто замечательно умею водить автобус. Я еду быстрее, чем ездил когда-либо кто-либо другой, и я нажимаю на гудок так, что кажется, будто мчится машина "скорой помощи".
Когда въезжаешь в ворота Скансена, то немного в сторону по левую руку, на холме, возвышается усадьба Эльврусгорден* [1 - Усадьба Эльврусгорден – Музей деревянного зодчества под открытым небом в Стокгольме.]. Это удивительно уютная старинная усадьба, где со всех сторон тянутся дома под одной крышей, а перед ними раскинуты приветливые зеленые лужайки. В стародавние времена эта усадьба находилась в провинции Хэрьедален.
Когда мы с господином Лильонквастом приехали в Эльврусгорден, там, на крыльце, ведущем в сени, сидела девочка. Мы подошли и поздоровались.
– Здравствуй, Кристина, – сказал господин Лильонкваст.
На Кристине было какое-то чудное платье.
– Почему на ней такое платье? – спросил я.
– Такие платья носили в Хэрьедален в стародавние времена, когда Кристина еще жила в усадьбе Эльврусгорден, – ответил господин Лильонкваст.
– В стародавние времена? – переспросил я. – Разве теперь она здесь не живет?
– Только в сумерки, – ответил господин Лильонкваст. – Она тоже из народца страны Сумерек.
В усадьбе слышались звуки музыки, и Кристина пригласила нас войти. Там было трое музыкантов, которые играли на скрипках, и множество людей, которые плясали. В открытом очаге горел огонь.
– Что это за люди? – спросил я.
– Они все жили в Эльврусгорден в стародавние времена, – сказал господин Лильонкваст. – А теперь они встречаются и веселятся здесь в сумерки.
Кристина плясала со мной. Подумать только! Как хорошо! Я умею плясать! Это я-то, с моей больной ногой!
После танцев мы съели гору всяких разных лакомств, которые стояли на столе. Хлеб, сыр из сыворотки, оленье жаркое и чего-чего только не было! Все казалось необыкновенно вкусным, потому что я был голодный.
Но мне очень хотелось получше осмотреть Скансен, и мы с господином Лильонквастом пошли дальше. Как раз перед самой усадьбой бродил лось.
– Что случилось? – спросил я. – Он вырвался на волю?
– В стране между Светом и Тьмой все лоси свободны, – сказал господин Лильонкваст. – Ни один лось не живет взаперти в стране, Которой Нет.
– И это не имеет ни малейшего значения, – добавил лось.
Я ни капельки не удивился, что он умеет говорить.
В кафе у "Высокого Чердака", где мы с мамой и папой иногда по воскресеньям, когда у меня еще не болела нога, пили кофе, вошли вразвалочку два забавных маленьких медвежонка. Они уселись за стол и громко закричали, что хотят лимонаду. И тут в воздухе промчалась огромная бутылка лимонада и плюхнулась прямо перед носом медвежат. И они по очереди стали пить из бутылки. А потом один из медвежат взял да и плеснул изрядную порцию лимонада на голову другого. Но хотя пострадавший весь промок насквозь, он только смеялся и говорил:
– Это не имеет ни малейшего значения. Абсолютно ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
Мы с господином Лильонквастом долго бродили вокруг и глазели на всех животных и зверей, которые разгуливали где им вздумается. Людей по-прежнему не было видно, я имею в виду обыкновенных людей.
Под конец господин Лильонкваст спросил, не хочу ли я посмотреть, как он живет.
– Конечно хочу, спасибо, – ответил я.
– Тогда полетим на Мыс Блодкудден.
Так мы и сделали.
Там, на мысу, в отдалении от других домов стоял маленький-премаленький, выкрашенный в желтый цвет домик, окруженный изгородью из сирени. С дороги домик был совсем не виден. Узкая дорожка спускалась от веранды вниз к озеру. Там на берегу был причал, а у причала стояла лодка. Весь дом, и лодка, и все вокруг были, ясное дело, гораздо меньше обычных домов и лодок. Потому что сам господин Лильонкваст был ведь такой маленький человечек. И только теперь я впервые заметил, что я и сам был такой же маленький.
– Какой уютный маленький домик, – сказал я, – как он называется?
– Этот домик называется Вилла Лильонру – Отдых Лилий, – ответил господин Лильонкваст.
В саду так чудесно благоухала сирень, светило солнце, и волны плескались о берег, а на причале лежала удочка. Да, солнце светило, не правда ли, чудно?! Я выглянул из-за сиреневой изгороди и увидел, что за нею по-прежнему были все те же голубые сумерки.
– Солнце всегда светит над Виллой Лильонру, – объяснил господин Лильонкваст. – Там вечно цветет сирень. Окуни постоянно клюют у причала. Хочешь приходить сюда – удить рыбу?
– О да, очень хочу, – ответил я.
– В следующий раз поудишь, – обещал господин Лильонкваст. – Сумерки подходят к концу. Нам пора лететь к тебе домой на улицу Карлбергсвеген.
Так мы и сделали. Мы пролетели над дубами парка Юргорден, над сверкающими водами залива Юргордсбруннсвикен и высоко над городом, где во всех домах уже начали зажигаться свечи. Я никогда не знал, что на свете может быть что-либо более прекрасное, чем этот город, лежавший внизу.
Там, под улицей Карлбергсвеген, строят туннель. Папа иногда подносил меня к окну, чтобы я увидел большие грейферные ковши, которые черпают камни и гравий из глубочайших недр земли.
– Хочешь зачерпнуть немного гравия ковшом? – спросил господин Лильонкваст, когда мы вернулись домой на улицу Карлбергсвеген.
– Мне кажется, я не справлюсь с этой машиной, – сказал я.
– Это не имеет ни малейшего значения. Ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой.
И я, разумеется, смог справиться с подъемным краном. Это было так легко. Я черпал гравий, один большой ковш за другим, и нагружал его на грузовик, стоявший рядом. До чего ж было весело! Но внезапно я увидел несколько чудных маленьких, красноглазых старичков, выглядывавших из пещеры, расположенной глубоко-глубоко внизу, где должна была проходить линия метро.
– Это – Подземные Жители, – объяснил господин Лильонкваст. – Они тоже из народца страны Сумерек. У них внизу большие просторные залы, сверкающие золотом и бриллиантами. В следующий раз мы сходим туда.
– Подумать только, а что, если линия метро ворвется прямо в их залы, – сказал я.
– Не имеет ни малейшего значения, – повторил господин Лильонкваст. – Не имеет ни малейшего значения в стране между Светом и Тьмой. Подземные жители могут передвигать свои залы в любую сторону, когда это нужно.
Затем мы пролетели прямо через закрытые окна наше квартиры, и я плюхнулся в свою кровать.
– Встретимся завтра в сумерки, – пообещал господин Лильонкваст.
И исчез. В ту же самую минуту вошла мама и зажгла лампу.
Так было в самый первый раз, когда я встретил господина Лильонкваста. Но он прилетает каждый день и берет меня с собой в страну между Светом и Тьмой. О, какая это диковинная страна! И до чего прекрасно там бывать! И там не имеет ни малейшего значения, если у тебя больная нога. Ведь в стране между Светом и Тьмой можно летать!

Веселая кукушка

- Нет, больше мне не выдержать, - совершенно, неожиданно сказала мама Гуннара и Гуниллы перед Новым годом.
- Да, и мне тоже, - подтвердил папа.
Гуннар и Гунилла, лежавшие в детской, все слышали. Они-то хорошо понимали, что именно не могут больше выдержать мама с папой. Ведь Гуннар и Гунилла были больны уже целых четыре недели. Нельзя сказать, что так уж опасно больны. Но все-таки им пришлось лежать в постели и чуть что - звать маму.
Четыре недели - это много дней, и много-много часов, и много-много-много минут. И почти каждую минуту Гуннар с Гуниллой звали маму и просили то попить, то сказку почитать, то простыни перестелить, потому что они насыпали туда сухарных крошек. Гуннару и Гунилле казалось, что дни тянутся ужасно медленно; если приставать к маме было уже вовсе не с чем, они во все горло кричали:
- Мама, который час?
Им надо было только услышать, скоро ли раздастся уютный и бодрящий удар часов, возвещавших, к примеру, время, когда им принесут сок или булочки или когда вернется домой из банка папа.
Но теперь и папа сказал, что он больше не выдержит, даже он!
- Я думаю, - решил он, - купить детям собственные часы. И завтра же.
Тогда, по крайней мере, они не будут больше спрашивать, который час.
Следующий день оказался полным ожидания для Гуннара и Гуниллы. Им было еще труднее обычного спокойно лежать в постели.
- Интересно, какие нам купят часы? - размышлял Гуннар.
- Может, будильник, - спросила Гунилла, - или красивые часы из Далекарлии?
Но когда папа наконец-то пришел домой и развернул пакет, который принес с собой, то в нем не было ни будильника, ни далекарлийских часов. Там были часы с кукушкой. Папа повесил их на стену в детской, и не успел он это сделать, как стрелки показали уже шесть часов. И тут - нет, такого вам видеть не доводилось - в часах отворилось окошечко, и оттуда выскочила маленькая деревянная кукушка. Она послушно пропела шесть раз, чтобы все знали: сейчас шесть часов, ни больше и ни меньше. После этого она снова исчезла, и окошечко за ней захлопнулось. Папа объяснил детям, какой механизм у этих часов и почему деревянная кукушка может выскакивать из окошечка и петь. И рассказал, что такие вот часы с кукушкой делают в Швейцарии.
"Удивительный подарок", - подумали Гуннар с Гуниллой.
До чего же интересно лежать в ожидании, что часы пробьют и семь, и восемь, и десять часов! Да, честно говоря, брат с сестрой не заснули даже в десять, хотя мама уже давным-давно заходила в детскую пожелать им спокойной ночи и погасила свет. Правда, по-настоящему темно в детской никогда не бывало, потому что ребятам посчастливилось - как раз под самым их окном стоял уличный фонарь. "Жутко повезло", - подумали Гуннар с Гуниллой. Когда стрелки часов показали десять, выскочила кукушка и пропела десять раз, точно и аккуратно, как всегда.
- Как ты думаешь, откуда она знает, сколько раз ей надо прокуковать? - поинтересовалась Гунилла.
- Эх ты! Ясное дело отчего. Папа же говорил, это механизм работает, - сказал Гуннар.
Но тут случилось самое настоящее чудо. Окошечко часов снова распахнулось, и оттуда выскочила маленькая деревянная кукушка.
- Все только болтают: механизм да механизм, - недовольно пробурчала кукушка. - Есть на свете такое, что называется - способности к математике.
И они у меня есть. Это означает, что я умею считать. Да, да, умею!
Гуннар и Гунилла сидели в своих кроватках точно аршин проглотили и только смотрели во все глаза. Они думали, что, может, им все это только снится.
- Она... она умеет говорить, - прошептал наконец Гуннар.
- Ясное дело, я умею говорить, - сказала кукушка. - Неужто ты думаешь, что я умею только куковать?
- Нет, - смущенно ответил Гуннар, - но...
- Я очень дельная и вежливая, - продолжала маленькая деревянная кукушка.
Она слетела вниз и уселась на край кровати Гуннара.
- Где только на свете я не побывала! - сказала она. - Чего только не видела! Как подумаю, у самой иной раз голова кружится.
Гуннар и Гунилла еще больше вытаращили глаза.
- А разве ты не приделана к часам? - очень вежливо спросила под конец Гунилла.
- Конечно нет, - наставительно сказала кукушка. Это только люди так думают.
И тут как раз явилась мама узнать, почему такой шум в детской. Кукушка проворно исчезла, с треском захлопнув за собой окошечко. И появилась снова, когда мама уже давным-давно ушла.
- А почему ты не покажешь маме, что ты живая? - спросила Гунилла.
- Это - тайна, - ответила кукушка. - Тайна, которую можно знать только детям. Взрослые люди ни в коем случае не должны в это верить. Они-то думают, что все кукушки в таких часах - деревянные. Ха-ха-ха, сами они деревяшки, вот они кто, не будь я Веселая кукушка.
"Веселая кукушка" - это прозвище ей очень подходит", - подумали Гуннар с Гуниллой. Они все больше и больше радовались своим новым часам.
Летая взад-вперед но комнате, Веселая кукушка оживленно болтала с детьми.
- Поклянитесь, что никогда никому не скажете, что я живая, - потребовала она. - Если только вы это сделаете, я никогда в жизни не скажу вам больше ни слова, а только буду петь, который час. Кстати, - продолжала она, - лучше, если вы сейчас же ляжете в постель. А иначе я боюсь проспать. Так тяжело просыпаться, когда нужно выскакивать из окошечка в три часа ночи. Собственно говоря, мне нужен был бы будильник.
И Веселая кукушка исчезла в своем окошечке.
На следующее утро Гуннару с Гуниллой, как обычно, принесли завтрак в постель. Пока они завтракали и пили чай, мама сидела рядом. Веселая кукушка выскочила из окошечка и пропела восемь раз. Но она, конечно, не сказала ни слова. Она только подмигивала одним глазком детям. Гуннар и Гунилла восхищенно переглянулись. Нет, им это не приснилось. Кукушка и вправду живая. Просто чудо, на удивление живая!
Мама Гуннара и Гуниллы все больше и больше удивлялась по мере того, как день приближался к вечеру. В детской никто не кричал и не требовал воды или сказок. Порой оттуда доносились таинственные восторженные смешки.
Время от времени мама заходила в детскую посмотреть, что там происходит.
Но тогда дети чинно сидели в своих кроватках. Только щечки их необычно розовели, и казалось, они втихомолку посмеиваются. А почему, мама никак взять в толк не могла и обескураженно возвращалась на кухню. Откуда ей было знать, что кукушка как раз начала показательные полеты перед Гуннаром и Гуниллой. Громко распевая, она низко летала над их кроватями и кувыркалась в воздухе. Гуннар и Гунилла просто визжали от восторга.
Потом Веселая кукушка сидела на подоконнике и рассказывала детям обо всем, что видела за окном. На улице красиво падал снег, торопливо проходили дети, нагруженные пакетами, - ведь скоро Новый год.
Гуннар и Гунилла вздохнули.
- А мы не можем купить в этом году новогодние подарки, - печально сказал Гуннар.
- Да, потому что нам нельзя вставать до самого праздничного вечера, - сказала Гунилла.
- Ну, это я улажу, - обещалаяВеселая кукушка. - Отворите мне только окно, и я мигом слетаю за подарками.
- Но у нас нет денег, - сказал Гуннар.
- Есть, только совсем немножко, - сказала Гунилла.
- Это дело я тоже улажу, - снова обещала Весе лая кукушка. - Я могу снести золотое яичко. Сегодня ночью я снесла уже три штуки. Они лежат наверху, в часах. - И - раз! - она взлетела вверх, забралась в часы и снова вылетела оттуда с прелестнейшим крошечным золотым яичком в клювике.
Она вложила его в руку Гуниллы, и девочка подумала, что ничего красивее ей в жизни видеть не доводилось.
- Пожалу - Пожалуйста, оставь его себе, - сказала кукушка. - Я потом снесу еще. Ну а теперь отвори окно, и я слетаю к домовым за новогодними подарками.
- В Стокгольме никаких домовых нет, - засомневалась Гунилла.
- Сдается, вы не очень-то знаете о том, что есть в Стокгольме, а чего там нет, - сказала Веселая кукушка. - Беда в том, что ваши глаза не видят, а уши не слышат. Иначе вы бы сами увидели, как эльфы танцуют в Хумлегордене весенними вечерами, и слышали, как домовые работают в своей мастерской в Старом городе перед самым-самым Новым годом.
- О! - воскликнули Гуннар с Гуниллой. И поспешно открыли окно, чтобы Веселая кукушка смогла слетать и купить новогодние подарки в мастерской у домовых.
Целый день летала она взад-вперед с золотыми яичками и пакетами. Это было и вправду нелегко: ведь кукушке приходилось еще следить за временем и вовремя петь.
"Какие чудесные подарки она приносит!" - думали Гуннар с Гуниллой. Брошку с браслетом для мамы, бумажник и перочинный ножик для папы, а сколько прелестных игрушек для кузин с улицы Оденгатан. О, до чего ж интересно было открывать пакеты! А как приятно с Веселой кукушкой! Единственное, что беспокоило Гуннара с Гуниллой, как объяснить маме с папой в новогодний вечер, откуда взялись эти подарки. Но брат с сестрой сговорились, что сделают таинственный вид и скажут: это страшная тайна. Пусть думают что хотят!
Незадолго до восьми часов вечера пришла мама пожелать детям, которые весь день были такими послушными, спокойной ночи. Веселая кукушка была в тот момент как раз в очень игривом настроении и, прежде чем влететь в окошечко часов и захлопнуть его за собой, она прошептала детям:
- А теперь мы немножко подшутим над вашей мамой.
Когда мама подоткнула одеяло детям на ночь и сказала: "А теперь спать. Уже восемь часов!" - в тот же самый миг окошечко часов открылось и оттуда выглянула маленькая деревянная кукушка. А потом она запела. Она пела, пела
и пела. И не восемь раз, она прокуковала целых двадцать шесть раз. Мама сидела совершенно ошеломленная.
- Что это значит? - спросила она. - Должно быть, механизм у часов немного испортился.
- Ага, - сказали Гуннар с Гуниллой. - Наверно.
И, забравшись под одеяло, громко расхохотались.

Крошка Нильс Карлсон

http://stat17.privet.ru/lr/091dd87834c498a8789b8b23747c73ec

Бертиль смотрел в окно. Начинало смеркаться, на улице было холодно, туманно и неуютно.
Бертиль ждал папу и маму. Он ждал их так нетерпеливо, что было просто удивительно, почему они не показались вон у того уличного фонаря от одного его ожидания. Обычно возле этого фонаря Бертиль и замечал их раньше всего. Мама приходила немного раньше папы. Но понятно — ни один из них не мог вернуться до того, как кончится работа на фабрике.
Папа и мама каждый день ходили на фабрику, а Бертиль целый день сидел дома один. Мама оставляла ему еду, чтобы он мог перекусить, когда проголодается. Потом, когда мама возвращалась, они садились обедать.
Было ужасно скучно расхаживать целые дни по квартире одному, когда не с кем словом перемолвиться. Конечно, Бертиль мог бы выйти во двор поиграть, но теперь, осенью, погода стояла скверная и на улице никого из ребят не было видно.
Ох, как медленно тянулось время! Игрушки ему уже давным-давно надоели. Да их и было не так много. Книги, те, что были в доме, он просмотрел от корки до корки. Читать шестилетний Бертиль еще не умел.
В комнате было холодно. Папа топил печь по утрам, но к обеду почти все тепло уходило. Бертиль мерз. В углах сгустился мрак, но он и не думал зажигать свет. Было так ужасно грустно, что он решил лечь в кровать и немножко подумать о том, как все на свете грустно.
А ведь ему не всегда приходилось сидеть одному. Раньше у него была сестра, и звали ее Мэрта. Но однажды Мэрта вернулась из школы больной. Она проболела целую неделю, а потом умерла. И когда Бертиль подумал о том, что теперь он совсем один, слезы покатились у него по щекам.
И как раз в этот миг он услыхал...
Он услыхал мелкие, семенящие шажки под кроватью. "Неужто у нас водятся привидения?" —подумал Бертиль и свесился через край кровати, чтобы посмотреть.
И тут он увидел, что под кроватью кто-то стоит... да... Этот "кто-то" был точь-в-точь обыкновенный маленький мальчик. Только мальчик этот был совсем малыш — не больше мизинца.
— Привет! — сказал малыш.
— Привет! — чуть смущенно произнес Бертиль.
— Привет! Привет! — снова сказал малыш.
Потом они оба немного помолчали.
— Ты кто такой? — спросил наконец Бертиль.— И что ты делаешь под моей кроватью?
— Меня зовут Крошка Нильс Карлсон,— ответил малыш,— Я живу здесь. Ну, конечно, не прямо под твоей кроватью, а этажом ниже. Войти ко мне можно вон в том углу!
И он указал на крысиную норку под кроватью Бертиля.
— И давно ты здесь живешь? — спросил Бертиль удивленно.
— Нет, всего лишь несколько дней,— ответил малыш,— До этого я жил в лесу Лильянскуген под корнями дерева. Но ты ведь знаешь, к осени надоедает жить в кемпинге и хочется назад, в город. Мне здорово повезло, что удалось снять комнатку у крысы, которая переехала к своей сестре в Седертелье. Сам знаешь, как трудно найти маленькую квартирку.
Да, Бертиль об этом не раз слышал.
— Понятно, я снял комнату без всякой мебели,— объяснил Крошка и, немного помолчав, добавил: — Это лучше всего. Во всяком случае, если есть своя собственная...
— А она у тебя есть? — спросил Бертиль.
— В том-то и дело, что нет,— ответил малыш огорченно. Он вдруг съежился.— Б-р-р-р, до чего же внизу у меня холодно! Но и у тебя, наверху, не лучше.
— Да, правда,— согласился Бертиль,— я тоже замерз как собака.
— Печь-то в моей комнате есть,— продолжал малыш объяснять.— Но нет дров. Дрова нынче так дороги!
Он обхватил себя руками, чтобы согреться. Потом взглянул на Бертиля большими ясными глазами.
— А что ты целый день делаешь? — спросил он.
— Ничего особенного! — ответил Бертиль.— По правде говоря, просто ничего не делаю!
— Точь-в-точь как я...— сказал Крошка.— Скучно жить одному, ведь правда?
— Еще как скучно,— подхватил Бертиль.
— Хочешь спуститься ко мне вниз на минутку? — предложил малыш.
Бертиль рассмеялся.
— Думаешь, я пролезу в эту норку?
— Это проще простого,— объяснил Крошка.— Стоит только нажать на гвоздик, который рядом с норкой, а потом сказать:
Снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс!
Малышом ты обернись!
И станешь таким же маленьким, как я:
— Правда?— обрадовался Бертиль.— А я смогу снова стать большим до того, как мама с папой вернутся домой?
— Ясное дело, сможешь,— успокоил его Крошка.— Для этого ты снова нажмешь на гвоздик и еще раз скажешь:

Снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс!
Мальчуганом обернись!

— Ну, дела!— удивился Бертиль.— А ты можешь стать таким же большим, как я?
— Увы! Этого я не могу,— вздохнул Крошка.— А все-таки хорошо бы тебе хоть ненадолго спуститься ко мне вниз.
— Ну давай!— согласился Бертиль.
Он залез под кровать, нажал указательным пальцем на гвоздик и сказал:

Снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс!
Малышом ты обернись!

И в самом деле! Миг — и он стоит перед крысиной норкой такой же маленький, как Крошка.
— Вообще-то все зовут меня Ниссе! — еще раз представился человечек и протянул руку Бертилю.— Пошли ко мне вниз!
Бертиль понял: с ним происходит что-то увлекательное и диковинное. Он просто сгорал от любопытства, так не терпелось ему поскорее спуститься в темную норку.
— Спускайся осторожней!— предупредил Ниссе,— Перила в одном месте сломаны.
Бертиль осторожно сошел вниз по маленькой каменной лестнице. Подумать только, он и не знал, что здесь лестница! Она кончалась перед запертой дверью.
— Подожди, я зажгу свет,— сказал Ниссе и повернул выключатель.
К двери была прикреплена визитная карточка, на ней аккуратными буковками было написано:

"Крошка Нильс Карлсон"

Ниссе отворил дверь и повернул другой выключатель. Бертиль вошел в комнату.
— Здесь не очень-то уютно,— извинился Ниссе.
Бертиль огляделся. Комнатка была маленькая, холодная, с одним окошком и кафельной печью, выкрашенной в голубой цвет.
— Да, бывает лучше,— согласился он.— А где ты ночью спишь?
— На полу,— ответил Ниссе.
— Так тебе же холодно! Б-р-р-р...— содрогнулся от ужаса Бертиль.
— Спрашиваешь! Еще как холодно! Можешь быть уверен. Так холодно, что приходится то и дело вскакивать и бегать по комнате, чтобы не замерзнуть вовсе!
Бертилю стало ужасно жаль малыша. Ему-то самому, по крайней мере, по ночам мерзнуть не приходилось.
И тут Бертилю пришла в голову удачная мысль.
— Какой же я глупый! — сказал он.— Уж дрова-то я могу для тебя раздобыть!
Ниссе быстро схватил его за руку.
— Ты думаешь, тебе это удастся? — живо спросил он.
— Ясное дело,— ответил Бертиль, но огорченно добавил: — Беда только, что мне спички не разрешают зажигать.
— Ничего! Только бы тебе удалось раздобыть дрова, а уж зажечь я их смогу.
Бертиль взбежал вверх по лестнице и нажал на гвоздик... но забыл, что при этом нужно говорить.
— Какие слова надо сказать? — крикнул он вниз малышу.
— Хм, снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс! Мальчуганом обернись! — ответил Ниссе.
— Хм, снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс! Мальчуганом обернись! — повторил Бертиль гвоздику.
Но ничего не получилось.
— Тьфу, тебе надо сказать только "Снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс! Мальчуганом обернись!" — закричал снизу Ниссе.
— Только снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс! Мальчуганом обернись! — повторил Бертиль.
Но опять ничего не получилось.
— Ой, ой! — опять закричал Ниссе.— Ничего, кроме "Снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс! Мальчуганом обернись!", тебе ничего говорить не надо!
И тут Бертиль понял, наконец, что надо сказать. Он произнес:

Снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс!
Мальчуганом обернись!

И он снова стал прежним Бертилем. Все произошло так быстро, что он даже стукнулся головой о свою кровать.
Быстро-быстро вылез Бертиль из-под кровати и подполз к кухонной плите. Там лежала целая груда обгорелых спичек. Он разломал их на малюсенькие щепочки и сложил возле крысиной норки. Затем снова сделался маленьким и закричал:
— Ниссе, помоги мне перенести вниз дрова!
Ведь теперь, когда он был маленьким, он не в силах был перетащить все эти спички один. Ниссе прибежал вприпрыжку, и они с трудом, помогая друг другу, стащили дрова вниз по лестнице и сложили их в комнате у печки.
Ниссе прямо-таки прыгал от радости.
— Такие дрова — самые лучшие на свете! Да-да, самые лучшие на свете!
Он набил полную печку дров, а те, что остались, аккуратно сложил рядышком в углу.
— Сейчас увидишь,— сказал он.
Ниссе сел перед печкой на корточки и подул на дрова:
— Випс!
Дрова как затрещали, как загорелись!
— Вот это чудо! — обрадовался Бертиль.— И спички не нужны.
— Да-а,— протянул Ниссе.— До чего же расчудесный огонь. Мне ни разу с самого лета не было так тепло.
Они оба уселись на полу перед пылающим огнем и протянули к живительному теплу посиневшие от холода руки.
— А сколько дров еще осталось! — сказал довольный Ниссе.
— А когда они кончатся, я еще достану,— пообещал Бертиль. Он тоже был доволен.
— Нынче ночью я не замерзну,— радовался Ниссе.
— А что ты ешь? — спросил Бертиль немного погодя.
Ниссе покраснел.
— Да всего понемногу,— неуверенно ответил он.— Что удастся раздобыть.
— Ну что ты ел сегодня? — полюбопытствовал Бертиль.
— Сегодня-я...— протянул Ниссе.— Сегодня, по-моему, я ничего не ел.
— Но тогда ты до смерти проголодался! — воскликнул Бертиль.
— Да,— немного поколебавшись, ответил Ниссе.— Я страшно проголодался.
— Что же ты, шляпа, сразу не сказал! Я сейчас принесу.
Ниссе чуть не задохнулся от радости.
— Если ты в самом деле раздобудешь мне что-нибудь поесть, я никогда этого не забуду!
Бертиль уже поднимался по лестнице. Быстро-быстро произнес:

Снур-ре, снур-ре, снур-ре, випс!
Мальчуганом обернись!

Быстро-быстро помчался он в кладовку, взял там маленький-премаленький ломтик сыра и маленький-премаленький ломтик хлеба. Потом намазал хлеб маслом, положил сверху котлетку и две изюминки. Все это он сложил рядом с крысиной норкой. Потом снова сделался маленьким и закричал:
— Ниссе, помоги мне перенести вниз еду!
Но кричал он зря, потому что Ниссе уже стоял возле него и ждал.
Они отнесли все припасы вниз. Глаза Ниссе горели, словно звездочки. Бертиль почувствовал, что он тоже голоден.
— Начнем с котлетки! — предложил он.
Котлетка была не меньше головы Ниссе. Они начали есть ее с двух сторон, чтобы посмотреть, кто быстрее дойдет до середины. Первым был Ниссе.
Потом они принялись за хлеб с сыром. Маленький-премаленький ломтик хлеба оказался теперь большим, словно огромный каравай.
А сыр Ниссе решил припрятать.
— Понимаешь, я должен ежемесячно платить крысе коркой сыра. А не то меня просто вышвырнут отсюда.
— Это мы уладим,— успокоил его Бертиль.— Ешь сыр.
И они съели сыр, а после стали лакомиться изюминками. Но Ниссе сказал, что половинку своей изюминки спрячет на завтра.
— Когда я проснусь, у меня будет что пожевать,— объяснил он.— Я думаю лечь возле печки, там теплее.
Тут Бертиль как закричит:
— Придумал! Здорово придумал!
Випс! И он исчез. Его не было довольно долго. Вдруг Ниссе услыхал его крик:
— Иди сюда, помоги мне спустить вниз кровать!
Ниссе помчался наверх. Там стоял Бертиль с самой хорошенькой на свете белой кроваткой. Он взял ее в старом кукольном шкафу сестренки Мэрты. Вообще-то там лежала крохотная куколка, но Ниссе кроватка была нужнее.
— Я захватил для тебя простынку и кусочек зеленой фланели, которую мама купила мне на новую пижаму. Будешь укрываться фланелью вместо одеяла.
— О! — произнес Ниссе.— О! — только и произнес он.
Больше ничего выговорить он не мог.
— И ночную рубашку куклы я тоже захватил с собой,— добавил Бертиль.— Ты ведь не против того, чтобы спать в кукольной ночной рубашке?
— Конечно, нет,— ответил Ниссе.
— Знаешь, у девчонок сколько разных одежек бывает,— словно извиняясь, сказал Бертиль.
— Зато в такой рубашке тепло,— возразил ему Ниссе и погладил рукой кукольную ночную рубашку.— Я никогда еще не спал в настоящей кровати,— сказал он,— так и хочется сразу же пойти и лечь.
— Давай ложись,— согласился Бертиль.— Мне все равно пора наверх. Того и гляди, придут мама с папой.
Ниссе быстро стащил с себя свою одежку, напялил кукольную ночную рубашку, прыгнул в постель, укутался простынкой и натянул на себя фланелевое одеяльце.
— О! — повторил он.— Я совсем сыт. И мне очень тепло. И я ужасно хочу спать.
— Тогда привет! — сказал Бертиль.— Я вернусь утром.
Но Ниссе уже ничего не слышал. Он спал.
...Назавтра Бертиль не мог дождаться, пока мама с папой уйдут. И чего они там копаются! Обычно Бертиль с грустным видом прощался с ними в прихожей. Но сегодня все было иначе. Не успела в прихожей за ними захлопнуться дверь, как он залез под кровать и спустился к Ниссе.
Ниссе уже встал и затопил печь.
— Это ничего, что я жгу дрова? — спросил он Бертиля.
— Ясное дело, ничего, можешь топить, сколько хочешь,- ответил Бертиль. И оглядел комнатку.
— Знаешь, здесь надо убрать,— предложил он.
— Да, не помешает,— согласился Ниссе.— Пол такой грязный, словно его никогда не мыли.
Бертиль уже поднимался по лестнице. Щетка для мытья пола и лоханка — вот что ему нужно! В кухне на столике для мытья посуды лежала старая, отслужившая свой век зубная щетка. Бертиль взял ее и отломил ручку. Потом он заглянул в посудный шкаф. Там была маленькая-премаленькая чашечка — мама подавала в ней желе. Бертиль налил в чашечку теплой воды из кастрюльки и положил туда кусочек мыла. Затем оторвал маленький уголок от тряпки, которая лежала в чулане. Все это он, как обычно, сложил возле крысиной норки. Ниссе снова пришлось помочь ему спустить все это вниз.
— Какая большущая щетка! — удивился Ниссе.
— Она тебе здорово пригодится,— сказал Бертиль.
И они начали мыть пол. Бертиль мыл, а Ниссе вытирал пол тряпкой. Вода в чашечке совсем почернела. Зато пол вскоре стал почти чистым.
— Садись сюда, возле лестницы,— пригласил Бертиль.— Тебя ждет сюрприз. Закрой глаза! Не смотри!
Ниссе закрыл глаза. Он слышал, как наверху, в своей квартире, шумит и что-то тащит Бертиль.
— А теперь открой глаза!—предложил Бертиль.
Ниссе так и сделал. И увидел — не больше не меньше: стол, угловой шкаф, два очень красивых креслица и две деревянные скамеечки.
— Такого я еще не видал никогда на свете! — закричал Ниссе.— Ты, верно, умеешь колдовать!
Колдовать Бертиль, конечно, не умел. Всю эту мебель он взял в кукольном шкафу сестренки Мэрты. Он прихватил оттуда и полосатый коврик из лоскутков, который Мэрта соткала на своем кукольном ткацком станке!
Сначала они расстелили коврик. Он закрыл почти весь пол.
— Ой, до чего уютно! — воскликнул Ниссе.
Но стало еще уютней, когда шкаф занял свое место в углу, стол с креслицами поставили посреди комнаты, а обе скамеечки — возле печки.
— Подумать только, как хорошо можно устроиться! — вздохнул Ниссе.
Бертиль тоже подумал, что здесь хорошо, даже гораздо лучше, чем наверху, в его, собственной квартире.
Они уселись в креслица и стали беседовать.
— Да не мешает и себя привести немного в порядок,— сказал Ниссе.— А то я такой ужасно грязный.
— А что, если нам выкупаться? — предложил Бертиль.
Чашечка из-под желе скоро наполнилась чистой, теплой водой, клочок старого рваного махрового полотенца превратился в чудесную купальную простыню, и хотя немного воды на лестнице расплескалось, все же той, что осталась, хватило, чтобы выкупаться.
Бертиль и Ниссе быстро сбросили одежку, залезли в лоханку. Вот здорово!
— Потри мне спину,— попросил Ниссе.
Бертиль сделал это с удовольствием. Потом Ниссе потер спину Бертилю, а потом они начали плескаться водой и пролили воду на пол. Но это не страшно — коврик они отодвинули в сторону, а вода быстро высохла. Потом они завернулись в купальные простыни, уселись на скамеечках возле горящей печки и стали рассказывать друг другу обо всем на свете. Потом Бертиль сбегал наверх, принес сахар и маленький-премаленький кусочек яблока, который они испекли на огне.
Но тут Бертиль вспомнил, что мама с папой должны скоро вернуться домой, и заторопился натянуть на себя одежку. Ниссе тоже стал одеваться.
— Вот было бы здорово, если бы ты поднялся со мной наверх,— размечтался Бертиль.— Ты бы мог спрятаться у меня под рубашкой, и мама с папой тебя бы не заметили.
Это предложение показалось Ниссе необыкновенно заманчивым.
— Я буду сидеть тихо, как мышонок! — пообещал он.
— ...Что случилось? Почему у тебя волосы мокрые?— спросила мама.
Вся семья сидела за столом и обедала.
— А я купался,— ответил Бертиль.
— Купался? — переспросила мама.— Где же ты купался?
— В этой чашечке,— сказал Бертиль и, хихикая, показал на чашечку с желе, которая стояла посреди стола.
Мама с папой решили, что он шутит.
— Как хорошо, что Бертиль опять веселый,— обрадовался папа.
— Да, бедный мой мальчика — вздохнула мама.— Как жаль, что ты целыми днями один.
Бертиль почувствовал, как под рубашкой у него что-то зашевелилось. Что-то теплое, очень-очень теплое.
— Не расстраивайся, мама,— сказал он.— Мне ужасно весело, когда я один.
И, сунув указательный палец под рубашку, он осторожно погладил Крошку Нильса Карлсона.

0

2

Мирабель

Я сейчас я расскажу о самом удивительном приключении в моей жизни.
Это произошло два года назад. Тогда мне было всего шесть лет. Сейчас — восемь.
Зовут меня Бритта-Кайса. Хотя, собственно говоря, к делу это не имеет никакого отношения.
Мы, папа, мама и я, живем в маленьком домике, окружен ном маленьким садом. Наш домик стоит совсем особняком, и поблизости никто не живет, но рядом проходит узкая шоссейная дорога, а в самом конце этой дороги — далеко-далеко — находится город.
Мой папа — садовник. Каждую среду и субботу он едет в город и продает на рынке овощи и цветы. За них он получает деньги. Но не так уж и много денег. Мама говорит, что не бывает так, чтобы денег всегда хватало. А в то время — два года назад — я так ужасно-ужасно, преужасно хотела, чтобы мне купили куклу. Иногда в базарные дни я ездила с мамой и папой в город. Там рядом с рынком есть большой игрушечный магазин. И каждый раз, когда мне случалось бывать поблизости, я останавливалась перед витриной, смотрела на всех кукол и так ужасно хотела купить хотя бы одну. Ведь все деньги, которые папа выручает за овощи, мы должны тратить на одежду, еду и прочее, что совершенно необходимо. Я понимала, что никакой надежды на куклу у меня нет, но все равно не могла не мечтать о ней.
Ну, а теперь я подхожу к рассказу о том чуде, которое произошло со мной.
Однажды весной, два года назад, папа с мамой, как обычно, повезли на рынок весенние цветы и березовую листву, а я осталась дома — даже сама не знаю почему. Но до чего ж удачно, что я осталась дома!
К вечеру, когда начало смеркаться, я пошла в сад, послушать, не съезжает ли вниз с холма повозка с мамой и папой.
Вечер стоял такой удивительный! Весь сад, и наш домик, и причудливо извивавшаяся дорога — все казалось удивительным. И в воздухе витало что-то удивительное, да я даже и объяснить не могу, каким удивительным все это было.
И вот, когда я стояла и смотрела вниз на дорогу, я услыхала, что едет запряженная повозка, и очень обрадовалась, так как подумала, что вот наконец-то мама с папой едут. Но это были вовсе не мама с папой, а какой-то удивительный маленький старичок. Я по-прежнему стояла в нашем садике и смотрела, как повозка подъезжает все ближе и ближе, но в конце концов опомнилась, выбежала из садика и отворила ворота, чтобы старичку не пришлось слезать с облучка. Потому что ворота на дороге совсем близко от нашего домика и я обычно отворяю их тем, кто проезжает. Иногда мне дают за это монетку.
Когда я отворила ворота удивительному маленькому старичку, мне было все-таки чуточку страшно — ведь я совершенно одна, и других людей поблизости нет. А откуда мне знать, добрый это старичок или нет? Но с виду он был добрый.
Проехав через ворота, он велел лошади остановиться, посмотрел на меня и засмеялся. А потом сказал:
— Вообще-то надо бы тебе дать монетку за то, что ты открыла ворота. Но монетки у меня нет. Получишь взамен кое-что другое. Давай руку!
И удивительный маленький старичок положил мне в руку маленькое желтенькое зернышко. Оно блестело словно золотое.
— Посади это зернышко в своем саду и поливай его как следует каждый день, увидишь кое-что забавное,— сказал старичок.
Тут он щелкнул кнутом, и через секунду повозка исчезла, так что от нее и следа не осталось. А я долго стояла на дороге и слушала, как катятся ее колеса и далеко-далеко бежит лошадь.
В конце концов я пошла в мой собственный огородик за домом и посадила там зернышко, которое мне подарили. Потом я пошла за своей маленькой лейкой и как следует полила землю, в которую посадила зернышко.
Я каждый день ходила поливать семечко и сгорала от любопытства — что же из него вырастет. Я думала, может, это будет розовый куст или еще что-нибудь красивое. Но никогда не смогла бы я отгадать, что это будет на самом деле.
Однажды утром, когда я, как всегда, пришла полить свое зернышко, я увидела: из земли торчит маленький-премаленький кусочек чего-то красненького. С каждым днем это красненькое становилось все больше и больше, и в конце концов уже можно было видеть, что это такое.
Отгадайте, что это было?
Это была красная кукольная шляпка. А кукольная шляпка была надета на куклу.
Да, это была кукла, которая росла в моем огородике! Ну не удивительно ли это?
Угадайте, поливала ли я куклу водой?
Да, я поливала ее утром, днем и вечером, так что мама с папой говорили:
— Дорогое дитя, зачем ты льешь столько воды! Редиске столько воды вовсе не нужно!
Мама с папой никогда не ходили в мой огородик, потому что он был чуточку в стороне.
А однажды утром стало видно, что выросла уже вся кукольная головка. Кукла была с открывающимися глазами, но глаза ее были закрыты. Такой красивой куклы я никогда не видела: под красной шляпкой у нее были светлые кудрявые волосы, нежные щечки и розовый ротик.
Кукла мало-помалу вырастала. У нее оказалось очень хорошенькое красное платьице из той же материи, что и шляпка. А когда кукла выросла до самых своих коленок, я сказала маме с папой, пусть они придут и посмотрят, что выросло в моем огородике.
Хотя папа с мамой думали, что у меня растет всего-навсего редис и шпинат, они все равно пришли. И никогда в жизни я не видела, чтобы кто-нибудь так удивился, как удивились мама с папой, увидев куклу.
Они долго молча стояли и только смотрели во все глаза.
Наконец папа сказал:
— Я никогда ничего подобного не видел!
А мама спросила:
— Как это все получилось?
— А так... Я посадила в землю кукольное семечко,—ответила я.
И папа сказал, что не прочь бы раздобыть целый килограмм таких вот кукольных семян, потому что тогда он мог бы продать на рынке целую кучу кукол. И заработать на этом гораздо больше денег, чем на редиске.
Мама с папой целый день только и делали, что ходили и удивлялись. И подумать только — однажды воскресным утром, когда я пришла в свой огородик, я увидела, что кукла почти совсем выросла. На ногах у нее были хорошенькие беленькие чулочки и Крошечные беленькие башмачки. Я уселась в траву, чтобы хорошенько разглядеть, какая она красивая.
И вот тут-то, в ту самую минуту, она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. У нее были голубые глаза, точь-в-точь такие, какие я и думала. Я никогда не видела такой удивительной куклы, не могла удержаться и чуточку ее приласкала. И тут она обломилась у самого корня — под ногами у нее рос корень,— и я поняла, что теперь могу ее взять. Так я и сделала и тотчас помчалась показать куклу маме с папой.
А потом взяла ее к себе в комнату.
Целый день я играла с куклой и была так счастлива, что почти ничего не ела. Я назвала ее Маргаретой. А когда настал вечер, я постелила кукле постель в крышке швейной машинки и сказала:
— Спокойной ночи, Маргарета!
И знаете, что тогда случилось?
Кукла открыла ротик и сказала:
— Меня зовут вовсе не Маргарета. С чего это ты взяла? Меня зовут Мирабель.
Подумать только, она умела разговаривать!
Она болтала без умолку, а я была так удивлена, что не могла вымолвить ни слова.
Кукла сказала, что ей нужна настоящая кроватка и ночная сорочка. И еще она сказала, что я ей очень нравлюсь и она хочет, чтобы я стала ее мамой.
— Но не вздумай кормить меня кашей,— заявила она,— потому что я ее не ем.
Я почувствовала, что мне надо хорошенько подумать о случившемся. Я забралась на свою кровать и тихонько там лежала.
Мирабель тоже было совсем не слышно. Но тут я поняла, почему она молчала,— она пыталась влезть на комод, и это ей удалось. Взобравшись на комод, она спрыгнула оттуда в свою кроватку, я имею в виду — в крышку швейной машинки. Она проделывала это множество раз, а потом, восхитительно засмеявшись, сказала:
— А знаешь, это очень весело!
Немного погодя Мирабель подошла к моей кровати, склонила голову набок и сказала:
— Можно я лягу к тебе? Ведь ты теперь моя мама.
Я подняла ее, положила к себе в кровать, и она принялась болтать.
До чего весело было ее слушать! Я так радовалась своей кукле, как никогда не радовалась за всю свою жизнь! Но в конце концов она прекратила болтовню. Зевнув несколько раз — и до чего же это было мило! — свернулась калачиком на моей руке и заснула.
Она так и пролежала на моей руке всю ночь, а я долго-долго не могла заснуть и все прислушивалась, как она дышит в темноте.
Когда же я утром проснулась, то увидела, что Мирабель уже влезла на маленькую тумбочку рядом с моей кроватью. Там стоял стакан с водой. Мирабель выплеснула воду из стакана, захохотала и спрыгнула в крышку от швейной машинки. Тут в комнату вошла мама, чтобы разбудить меня, а Мирабель, лежа в крышке от швейной машинки, притворилась, что она — обыкновенная кукла.
Вот уже целых два года у меня есть Мирабель. Я не думаю, что найдется на свете девочка, у которой была бы такая удивительная кукла. Правда, она ужасная шалунья, этого у нее не отнимешь, но все равно я ее очень люблю. Никто, кроме меня, не знает, что она может болтать, и смеяться, и есть, точь-в-точь как ест самый обыкновенный человек.
Когда мама или папа рядом, она таращит глаза и ни капельки не кажется живой. Но когда мы одни — ой-ой-ой до чего ж нам весело!
Она обожает блины. У меня есть кукольная сковородка, и я каждый день пеку ей блины. Однажды она даже укусила меня за палец — ясное дело, в шутку!
Папа смастерил ей кроватку, так что ей уже нет надобности спать в крышке от швейной машинки. Мама сшила ей простынку и одеяльце. А я сшила кукле красивую ночную сорочку, много-много разных передничков и домашнее платьице. Мирабель так радуется любой обновке. Я играю с ней целыми днями, за исключением того времени, когда помогаю папе убирать в саду.
И каждый раз, когда я слышу, как по дороге катится повозка, я мчусь к воротам, чтобы посмотреть, не едет ли снова тот удивительный маленький старичок. Мне так хочется поблагодарить его за прекрасную куклу.
Но он так и не приехал.
Хотите посмотреть на мою куклу? На мою красивую, прекрасную Мирабель?
Приходите ко мне в гости, и вы ее увидите. Нужно только пройти по маленькой узкой дороге, которая ведет к нашему домику. Обещаю, что буду стоять у ворот с Мирабель на руках.

Петер и Петра

В народной школе имени Густава Васы в Стокгольме не так давно случилось нечто необычайное. Дело было в понедельник, и в одном из классов для начинающих как раз занимались чтением. Тут кто-то постучал в дверь, постучал очень слабо и коротко.
— Войдите! — сказала Фрекен.
Но никто не вошел. Зато снова раздался стук.
— Пойди и посмотри, кто это,— сказала Фрекен мальчику, сидевшему ближе всех к двери; вообще-то его звали Гуннар.
Гуннар открыл дверь. И за нею стояли двое маленьких детей, двое маленьких-премаленьких детей. Мальчик и девочка. Ростом они были ничуть не больше кукол. Войдя в класс, они направились прямо к Фрекен. Маленький мальчик поклонился, а девочка присела. Затем дети сказали:
— Мы хотим знать: нельзя ли нам ходить в эту школу?
Фрекен сперва так удивилась, что не смогла даже ответить, но в конце концов спросила:
— А кто вы, собственно говоря, такие?
— Нас зовут Петер и Петра,— ответил мальчик.
— И мы из маленького народца,— добавила девочкам — мы — карлики.
— А мама с папой считают, что маленькому народцу тоже надобно немного поучиться,— сказал мальчик.
— Где вы живете? — полюбопытствовала Фрекен. — Вы уверены в том, что приписаны именно к этой школе?
— Мы живем в Васапарке,— объяснил Петер.
— А он, верно, относится к народной школе имени Густава Васы,— сказала Петра.
Да, Фрекен пришлось признать, что так оно и есть.
Все ребята в классе вытянули шеи, чтобы как следует разглядеть Петера и Петру. Они решили, что нынешний понедельник на удивление приятный, и очень хотели, чтобы Петер и Петра стали их одноклассниками.
— Ну что ж, милые дети, тогда придется вам сесть за парту,— сказала Фрекен.
Но куда же им сесть? В классе ведь не было маленькой парты, которая подошла бы таким крошкам.
— Они могут сесть со мной! — оживленно воскликнул Гуннар.
И тогда Петер с Петрой подошли прямо к Гуннару. И он по очереди поднял их и посадил на крышку парты, прямо перед собой. Потом он показал Петеру и Петре то место в книжке, где они остановились. Фрекен велела Гуннару читать дальше, что он и сделал.
— Бабушка, милая,— прочитал он.
А Петер с Петрой слушали и разумно кивали головой, хотя еще долго не могли понять, как все эти мелкие черные завитушки в книге могут означать: "Бабушка, милая".
Когда занятия в школе в тот день кончились, Петер с Петрой кое-чему уже научились. Кроме того, что "Бабушка, милая", они знали еще, что 2 + 3 = 5, и еще они могли петь: "Как весело, как весело смотреть на лягушат".
Гуннар пошел вместе с Петером и Петрой домой, потому что им нужно было в одну и ту же сторону. Петер и Петра все время держали друг друга за руку и осторожно оглядывались по сторонам, когда нужно было переходить улицу.
— Хуже всего переходить улицу Оденгатан,— озабоченно сказала Петра.— Ведь там такое сильное движение.
— Я помогу вам,— обещал Гуннар. — И он повел Петера и Петру через улицу Оденгатан, а когда к ним приблизился автомобиль, Гуннар поднял руку и сделал знак "Стоп!" точь-в-точь как настоящий полицейский.
— Спасибо и до свидания! — сказали Петер с Петрой, помахали Гуннару рукой и быстро помчались в Васапарк.
Каждый день Петер и Петра приходили в школу. И детям в классе никогда не надоедало смотреть на них. Фрекен была такая добрая. Она велела столяру смастерить для них две маленькие школьные парты, которые подошли бы Петеру и Петре. Эти парты поставили у самой кафедры. Фрекен велела также прибить две маленькие-премаленькие вешалки почти над самым полом в коридоре. А то как же Петер смог бы повесить свою красивую курточку, а Петра свой красивый плащик. Когда Петеру и Петре надо было писать цифры на черной грифельной доске. Фрекен приходилось приподнимать их и ставить на высокий стул. На уроках же чтения они всегда сидели на крышке парты Гуннара, а когда им надо было читать, они всегда вставали прямо на страницу книги. И все школьники считали, что это очень мило. Фрекен говорила, что Петер и Петра — прилежные ученики и наверняка получат хорошие отметки.
К самому концу семестра внезапно ударили морозы, стало холодно, и в Васапарке, как всегда, открылся каток. Приготовив уроки, Гуннар всегда приходил туда и катался на коньках. Он еще не знал, где жили Петер с Петрой, но ему так хотелось посмотреть на их жилье. Однажды вечером, сняв коньки и уже собравшись было пойти домой, он решил найти Петера и Петру. Он обошел весь парк и, наконец, далеко-далеко, в самом укромном его уголке увидел слабый свет, пробивавшийся из-под какой-то елки. Гуннар пошел туда. Там, под елкой, находилась землянка, а в землянке было небольшое окошечко. Вот оттуда-то и проникал свет. Гуннар встал на колени и заглянул в окошечко. В землянке за круглым столом сидели Петер с Петрой и решали задачи по арифметике. Их папа сидел в кресле-качалке и читал газету, а мама стояла у плиты и варила кофе. Электричества у них не было, а только керосиновая лампа отбрасывала мягкий и приветливый свет на склоненные головы Петера и Петры. Гуннар осторожно постучал в окошко. Миг — и в землянке отворилась маленькая дверца. На пороге стоял Петер.
— Привет! — сказал Гуннар. — Это я.
— Привет! — ответил Петер. — Хорошо, что ты пришел. Ты сможешь сказать мне, сколько будет, если от семнадцати отнять девять?
— Восемь,— ответил Гуннар.
— Кто это там? — спросил папа Петера.
— Это только один из моих одноклассников! — крикнул в ответ Петер.
Тут прибежала вприпрыжку и Петра.
— Ты что, катался в парке на коньках? — спросила она.
— Если ты подождешь, пока каток вечером закроют, ты сможешь посмотреть, как мы с Петрой катаемся на коньках,— предложил Петер,— Мы боимся кататься, когда там большие дети.
— Жалко, что мы не можем пригласить тебя к нам,— сказала Петра. — Ты слишком высокий. Но ты можешь заглянуть к нам в окошко.
Гуннар так и сделал. Он снова встал на колени и заглянул в их маленькую уютную комнатку. Петер с Петрой стояли у окошка и строили ему гримасы. Потом они что-то написали на клочке бумаги и прижали бумажку к оконному стеклу. Там печатными буквами было написано:
Ты — замечательный парень, Гуннар!
Тут Петер с Петрой стали смеяться у себя в комнатке, а Гуннар под окном. Через некоторое время Петер показал на часы, которые висели на стене. Гуннар понял: Петер считает, что теперь уже каток закрыт. И Петер с Петрой поспешили вытащить свои коньки, надеть шапки, варежки и куртки. Потом они помахали на прощание маме с папой и выбежали из землянки к Гуннару.
Каток расстилался перед ними, темный и заброшенный. Петер и Петра быстро надели коньки. И вместе быстро заскользили по льду. Они скользили, они танцевали на коньках, они удивительно волшебно и красиво порхали взад-вперед. Вокруг них, когда они катались, разливалось какое-то слабое мерцание. И Гуннару показалось, что откуда-то издалека доносятся звуки музыки, но, может, это ему только казалось? Гуннар затаил дыхание. Ничего красивее он никогда на свете не видел и подумал, что будет вспоминать об этом всегда, всегда, всю свою жизнь.
У Петера и Петры сияли глаза, когда они под конец, обхватив друг друга руками, подкатили к Гуннару и Петер сказал:
— Разве плохо мы катаемся?
Петра сказала:
— Мы тренируемся здесь по часу каждую ночь, когда большие дети спят. Веселее этого ничего на свете нет.
Когда Гуннар, перекинув коньки через плечо, отправился в тот вечер домой, он что-то напевал про себя. У него было так радостно на душе, и ему так нравились Петер и Петра.
Скоро настало Рождество, и в один прекрасный день занятия в школе перед каникулами кончились. У Петера с Петрой были в самом деле хорошие отметки. Фрекен написала их самыми маленькими буквами на крошечных-прекрошечных листочках. Петра получила Б+ по чтению. И она этим страшно гордилась. А Петер получил только Б.
Гуннар должен был справлять Рождество в Смоланде у бабушки с дедушкой. Когда он, как всегда, провожал Петера с Петрой через улицу Оденгатан, он сказал:
— До свидания, Петер, до свидания, Петра. Увидимся в следующем семестре.
— До свидания, Гуннар,— сказали Петер и Петра. — Ты — замечательный парень.
И с этими словами они исчезли в Васапарке.
— Скоро увидимся! — закричали они, помахав ему напоследок руками.
Однако Петер с Петрой никогда больше не вернулись в школу. Когда после окончания рождественских каникул снова начались занятия, они так и не появились. Все дети в классе только и ждали, что вот-вот услышат их слабый стук в дверь. А больше всех ждал Гуннар. Но они не приходили. Маленькие-премаленькие парты так и стояли возле кафедры Фрекен. Но ни Петера, ни Петры там не было. Маленькие вешалки в коридоре также по-прежнему были пусты.
Но вот однажды в почтовый ящик Гуннара бросили маленькое-премаленькое письмецо. Оно было от Петера и Петры. И там было написано:
"Дорогой Гуннар, мы переехали в Тиерп, так как мама сказала, что там жилье будет получше. Но здесь никакого катка нет, но мы катаемся на маленьком озере, но в Васапарке было все же лучше, привет, Гуннар, ты замечательный парень, от Петера и Петры".
Зимними вечерами Гуннар по-прежнему катается на коньках в Васапарке. Но иногда он стоит и просто смотрит на каток. И ему почти кажется, что он видит маленького-премаленького мальчика и маленькую-премаленькую девочку, которые танцуют на коньках под слабые звуки музыки, которые доносятся совсем издалека.

Эльфа и носовой платочек

День рождения у Лены - в мае, когда цветут яблони. Весь сад в это время утопает в цветах. И не было такого, чтобы тетушки, которые приезжают из города поздравить Лену, не всплеснули руками и не сказали:
- Нет, до чего же здесь прекрасно!
И Лена видит, как ее мама радуется этим словам. В тот день Лене исполнилось шесть лет, и в гости к ним приехала тетя Эбба. Лена встретила ее на остановке автобуса. Потом пили кофе в саду, и тетя Эбба, всплеснув руками, как всегда, сказала:
- Нет, до чего же здесь прекрасно!
И только после этого вспомнила, что Лена еще не получила от нее подарок.
Это был тонкий, как пух, белый носовой платочек, отделанный шитьем и кружевами. Такого красивого платочка Лена никогда в жизни не видела и очень ему обрадовалась. Правда, обрадовалась не так, как новой красивой кукольной колясочке, но все равно обрадовалась очень!..
Вечером, когда Лена уже лежала в постели, мама еще раз осмотрела подарки, лежавшие в детской на подарочном столике, и сказала:
- Смотри не потеряй свой платочек.
- Постараюсь, - ответила Лена.
Мама подоткнула со всех сторон одеяло, слегка приоткрыла окошко, пожелала спокойной ночи и ушла.
Лена лежала в постели, но заснуть не могла. Ей хотелось, чтобы поскорее наступило утро, потому что можно будет поиграть с кукольной колясочкой и другими подарками.
А над садом уже сгущался вечерний туман, в детскую заструился аромат яблоневых цветов, и веки Лены отяжелели.
Она уже почти засыпала, как вдруг, испугавшись, села в кровати. Она услыхала плач! Это был чей-то душераздирающий плач!
Потрясенная чужими рыданиями, Лена внимательно осмотрела комнату, заглянула во все углы, чтобы понять - откуда доносятся эти рыдания, и обнаружила на подоконнике... крошечную, совсем голенькую эльфу, которая плакала так отчаянно, что казалось, у нее вот-вот разорвется сердце.
Лена никогда в жизни не видела эльфов, а потому не знала, как с ними разговаривать. Но громкий плач голенькой эльфы становился все безутешней! Так что Лена набралась храбрости и спросила:
- Отчего ты плачешь?
Маленькая эльфа испуганно посмотрела на нее:
- Я думала, ты спишь... Я пробралась сюда, чтобы побыть одной...
- Хорошо. Конечно. Пожалуйста, - ласково сказала Лена. - Только скажи, что у тебя случилось.
Маленькая эльфа заплакала снова.
- У меня... у меня нет платья, - рыдала она. - Как раз сегодня вечером, когда мне так нужно платье, у меня его нет!
- А почему именно сегодня? - удивилась Лена.
- Да потому что сегодня в нашем саду бал.
До сих пор Лена думала, что сад принадлежит ее папе и маме, ну и немножко ей, а тут появляется эльфа и говорит: "В нашем саду...".
- Ты должна знать все, - продолжала эльфа. - Мы, эльфы, которым принадлежит этот сад, даем сегодня бал в честь короля эльфов. Он прибывает к нам из своего сада на Дороге Майских Колокольчиков со своей королевской свитой. Каждую ночь посещает он какой-нибудь сад. Догадайся, зачем? Он хочет найти себе королеву! И вот как раз сегодня у меня нет платья! Ты-то понимаешь - не могу же я пойти на бал раздетая...
И эльфа снова заплакала.
- Где же ты потеряла свое платье?
- Оно осталось висеть на кусте роз - разорванное. Ах, как я хочу умереть!
- Зачем же так отчаиваться? - спросила Лена. Ей было очень жаль маленькую эльфу.
- Затем, что я... люблю короля, - произнесла эльфа тихо-тихо. - Так люблю, так люблю...
Эльфа поднялась, чтобы уйти. Но вдруг громко воскликнула, а через секунду уже стояла на столике с подарками.
- Какая чудесная ткань! - воскликнула она, поднимая платочек своими тоненькими нежными пальчиками.
- Милая моя, чудная моя! - Слова буквально посыпались у нее изо рта. - Можно мне взять эту ткань? Я бы не просила тебя, если бы это не было так важно для меня! - умоляла она. - О, я даже не знаю, что и делать, если ты мне откажешь!
Чуточку поколебавшись, Лена сказала:
- Вообще-то - это подарок ко дню рождения. Но тут уж, видно, ничего не поделаешь. Возьми.
Маленькая эльфа прижала платочек к лицу.
- Неужели это правда? - воскликнула она. - Теперь и я смогу танцевать!
- Платье сперва надо сшить! - сказала Лена. Она не раз слышала, как трудно в спешке найти хорошую портниху.
- Смотри, как это делается! - Эльфа повертела платочек, помахала им в воздухе и - Лена так и не поняла, как это произошло, - уже стояла в сверкающем платье с широкой колышущейся юбкой, отделанной шитьем и кружевами.
Эльфа весело танцевала на столике и смеялась от счастья.
- Муй! Где ты? Где ты, Myй? - послышалось из сада.
- Это меня зовут, - сказала эльфа. - Мне пора. Но я никогда не забуду, что ты для меня сделала.
- Это же от всего сердца, - ответила Лена, точь-в-точь как мама. - Надеюсь, тебя ожидает много радостей!
- Конечно, - в таком-то платье!
Эльфа совсем было собралась выпорхнуть из окна, как вдруг остановилась.
- А тебе не хочется поглядеть на наш бал? Ты могла бы взобраться на яблоню и оттуда все-все увидеть.
- Ты думаешь, это возможно?
Муй кивнула головой.
- Только поскорее! Поскорее!
Лена накинула на себя голубое шерстяное одеяло и вылезла из окна: яблоня росла перед самым окном, а на ней была ветка, на которой можно было сидеть. Лена там часто пряталась, когда мама звала ее вытирать посуду.
Завернувшись в одеяло, Лена удобно устроилась на ветке и стала смотреть вниз.
Никогда еще не доводилось ей бывать в саду в такое позднее время.
Сад дивно благоухал, был озарен каким-то сумеречным светом и жил томительным ожиданием.
И тут издалека донесся бой барабана.
В саду послышался тихий шорох: эльфы столпились у самых ворот и взволнованно глядели на дорогу.
Бой барабана раздался ближе. Ворота отворились, и эльфы присели в реверансе, потому что в ворота входили король эльфов и вся его королевская свита.
До чего же был красив король эльфов!
Но вот послышались нежные звуки танцевальной музыки, и тут Лена увидела Муй - она стояла, скромно опустив глаза, в таком красивом платье, какого ни у кого не было!
Король тотчас подошел к ней и склонился в низком поклоне.
Вскоре весь сад наполнился танцующими парами. Словно легкое прозрачное облако парили они в воздухе, но всех красивее танцевали король эльфов и Муй. У нее был такой счастливый вид!
Лена не помнила, сколько просидела она на дереве.
Но тут - снова бой барабанов. Бал закончился. Все-все - король, его свита, Муй - исчезли словно по мановению волшебной палочки.
Лена вернулась в комнату.
А что это там белеет на подоконнике?
Это - Муй.
- Спасибо тебе, - прошептала она. - Спасибо. Я так счастлива!
- Он женится на тебе?
- Это не имеет значения, - сказала она. - Если даже я стану королевой, все равно прекраснее нынешней ночи в моей жизни не будет ничего!
И она посмотрела на Лену счастливыми сияющими глазами.
- Всем этим я обязана тебе, - тихонько вымолвила она и тут же исчезла.
- Не мне, - улыбнулась Лена, - а моему носовому платочку. - А потом задумалась: как объяснить маме, что платочек исчез, мама будет сердиться.
"Ну и "Ну и пусть, - решила Лена, - скажу, что пожертвовала его на благотворительные цели".

0

3

В Сумеречной Стране

Иногда мама бывает такой печальной. Из-за моей ноги. У меня нога болит уже целый год. И всё это время я пролежал в постели. Я совсем не могу ходить. Мама очень расстраивается из-за моей ноги. Однажды я услышал, как она сказала папе:
— Ты знаешь, я думаю, Ёран никогда больше не сможет ходить.
Они были уверены, что я их не слышу. Целыми днями я лежу в кровати и читаю, или рисую, или строю что-нибудь из деталей моего Конструктора. Когда начинает смеркаться, мама входит в комнату и спрашивает:
— Зажечь лампу или ты, как всегда, хочешь посумерничать?
Я отвечаю, что хочу, как всегда, посумерничать. И мама снова уходит в кухню. И тогда в окно стучит господин Вечерин, один из жителей Сумеречной Страны, она ещё называется Страна, Которой Нет. И каждый вечер мы с господином Вечерином отправляемся в Сумеречную Страну.
Я никогда не забуду, как мы впервые туда полетели. Это случилось как раз в тот день, когда мама сказала, что я никогда больше не смогу ходить.
Дело было так. Смеркалось. По углам было уже совсем темно. Но я не хотел зажигать лампу, потому что услышал, что мама сказала папе там, в кухне, о моей ноге. Я лежал и размышлял, вправду ли я никогда больше не смогу ходить, я думал об удочке, которую мне подарили в прошлый день рождения, о том, что мне, может быть, никогда не доведётся поудить рыбу, и поэтому я — надо же такому случиться! — немножко всплакнул. И тут я услышал, как кто-то постучал в окно. Я очень удивился, потому что мы живём на третьем этаже в доме на Карлбергском шоссе. Ну и дела! Кто же мог стучать в окно? Представьте себе, что это оказался не кто иной, как господин Вечерин. Он вошёл прямо через окно. Хотя оно было закрыто. Это был очень маленький человечек в клетчатом костюме и в высокой чёрной шляпе. Он снял шляпу и поклонился.
— Меня зовут Вечерин, — представился он. — В сумерки я брожу по оконным карнизам по всему городу, чтобы посмотреть, кто из детей хочет отправиться со мной в Сумеречную Страну. Может быть, ты хочешь?
— Но я, к сожалению, никуда не могу отправиться, так как не могу ходить.
Господин Вечерин подошёл ко мне и взял меня за руку.
— Не имеет значения, — сказал он. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.
И мы шагнули прямо через окно, даже не открывая его. На оконном карнизе мы остановились и огляделись вокруг. Весь Стокгольм лежал в мягких голубых сумерках. На улицах было безлюдно.
— Летим! — сказал господин Вечерин.
И мы полетели. Сначала к Светлой башне.
— Мне надо сказать пару слов Петушку, башенному флюгеру, — объяснил господин Вечерин.
Но Петушка на месте не оказалось.
— Он уже отправился в свой вечерний полёт, — пояснил господин Вечерин. — Петушок каждый день облетает этот квартал, чтобы посмотреть, нет ли тут детей, которым надо попасть в Сумеречную Страну.
Потом мы приземлились в городском парке Крунуберг. Там на деревьях росли красные и жёлтые карамельки.
— Ешь! — сказал господин Вечерин.
И я стал есть. Я никогда ещё не лакомился такими вкусными карамельками.
— Не хотел бы ты сам поводить трамвай? — спросил меня господин Вечерин.
— Но я не умею, — ответил я. — Я никогда не пробовал.
— Не имеет значения, — сказал господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.
Мы спустились вниз на улицу святого Эрика и подошли к ближайшей трамвайной остановке.
В трамвае сидели необычные люди. Странные маленькие старички и старушки.
— Это жители Сумеречной Страны, — сказал господин Вечерин.
Но в трамвае были и дети тоже. Я узнал одну девочку, на класс младше меня, с которой учился в одной школе, когда ещё мог ходить. Сколько я помню, она всегда была такой же доброй, как сейчас.
— Она долго жила у нас, в Сумеречной Стране, — сказал господин Вечерин.
Я повёл трамвай. Это оказалось удивительно легко. Трамвай с грохотом мчался вперёд, только свист стоял вокруг. Мы не останавливались ни на каких остановках, потому что никто не выходил из трамвая. Да нам и не нужны были остановки. Мы просто ехали, потому что ехать всем вместе было весело! Трамвай вкатился на Западный мост и вдруг сошёл с рельсов и нырнул в воду.
— Ой, что теперь будет! — закричал я.
— Не имеет значения, — успокоил меня господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.
В воде трамвай шёл даже лучше, и было очень интересно вести его. Когда мы очутились под Северным мостом, трамвай как ни в чём не бывало выпрыгнул из воды и встал на рельсы.
Мы с господином Вечерином вышли из трамвая у замка. Кто вёл трамвай после меня — я не знаю.
— А сейчас поднимемся в замок и поздороваемся с королём! — сказал господин Вечерин.
— Ладно! — ответил я.
Я думал, что это обыкновенный король, а оказалось — нет. Мы прошли в ворота, поднялись по лестнице и вошли в большой зал. Там на двух золотых тронах сидели король с королевой. На короле было одеяние из золота, а на королеве — из серебра. А их глаза… О, никто не смог бы описать их глаза! Когда король с королевой смотрели мне в лицо, у меня по спине пробегали огонь и лёд.
Господин Вечерин низко поклонился и сказал:
— О, король Сумеречной Страны! О, королева Страны, Которой Нет! Позвольте вам представить Ёрана Петерссона с Карлбергского шоссе.
Король обратился ко мне. Его голос звучал так, как звучал бы голос большого водопада, если бы тот вдруг заговорил. Но я совсем не помню, что он мне сказал. Вокруг короля и королевы стояли придворные дамы и кавалеры. Вдруг они запели. Когда я слушал эту песню, мне казалось, что волна огня и льда с ещё большей силой прокатывается по спине.
Король кивнул и сказал:
— Вот так поют у нас в Сумеречной Стране. Именно так поют в Стране, Которой Нет.
Минуту спустя мы с господином Вечерином снова, стояли на Северном мосту.
— Теперь ты представлен при дворе, — сказал господин Вечерин и добавил: — А сейчас едем в Скансен. Хочешь вести автобус?
— Не знаю, сумею ли я, — ответил я, ведь мне казалось, что водить автобусы сложнее, чем трамваи.
— Не имеет значения, — успокоил меня господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.
И сразу же рядом остановился красный автобус. Я вошёл в него, сел за руль и нажал на педаль газа. Оказалось, я мог отлично водить автобус. Я вёл его быстрее, чем настоящий шофёр, и сигналил, как машина Скорой помощи.
Когда входишь в ворота Скансена, с левой стороны, вверху на пригорке, стоит усадьба Эльврус. Это замечательный старинный хутор со множеством домов и с уютной лужайкой посередине. В старину эта усадьба находилась в Хэрьедалене.
Когда мы с господином Вечерином приехали в усадьбу Эльврус, на крылечке одного из домов сидела девочка.
— Здравствуй, Кристина, — сказал господин Вечерин.
На Кристине была совсем не обычная одежда.
— Почему ты так одета? — спросил я.
— Так одевались раньше в Хэрьедалене, когда Кристина родилась в усадьбе Эльврус, — объяснил господин Вечерин.
— Раньше? — снова спросил я. — Разве она живёт сейчас не здесь?
— Только во время сумерек, — ответил господин Вечерин. — Она принадлежит к сумеречному народу.
Из глубины двора доносилась музыка, и Кристина пригласила нас подойти поближе. Там трое музыкантов играли на скрипках, а люди танцевали.
— Что это за люди? — спросил я.
— В старые времена все они жили в усадьбе Эльврус, — ответил господин Вечерин. — А сейчас они встречаются здесь во время сумерек и веселятся.
Кристина танцевала со мной. Подумайте только, я так хорошо умел танцевать! Это с моей-то ногой!
После танцев мы ели разные аппетитные блюда, которые были расставлены на столе. Было так вкусно, потому что я проголодался. Но мне очень хотелось получше рассмотреть Скансен, и мы с господином Вечерином отправились дальше. За усадьбой Эльврус бродил лось.
— Как это так? — удивился я. — Он свободно здесь ходит?
— В Сумеречной Стране все животные свободны. Лосей не запирают в загоны в Стране, Которой Нет.
— Это не имеет никакого значения, — сказал лось.
Я ни капельки не удивился, что он мог говорить.
К маленькому кафе, где мы с папой и мамой обычно пили по воскресеньям кофе, когда у меня ещё не болела нога, семенили два славных маленьких медвежонка. Они уселись за столик и грозно закричали, что хотят лимонаду. И тотчас же к ним по воздуху подлетела гигантская бутылка лимонада и плюхнулась на столик перед медвежатами. Они пили из бутылки по очереди. Потом один из них вылил лимонад на голову другого. И хотя тот совсем промок, он лишь смеялся и повторял:
— Не имеет значения. В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.
Мы с господином Вечерином ходили повсюду и разглядывали животных, которые разгуливали кругом, как хотели. Но людей не было видно, во всяком случае обыкновенных людей.
Наконец господин Вечерин спросил меня, не хотел бы я посмотреть, как он живёт.
— Да, спасибо, — ответил я.
— Тогда летим в Блокхусудцен, — сказал он.
И мы полетели.
Там, в Блокхусудцене, отдельно от других домов, стоял маленький-премаленький жёлтенький домик, утопающий в кустах сирени. Так что с дороги домика даже не было видно. Тоненькая тропинка вела от веранды к озеру. Там у мостков стоял кораблик. И домик, и кораблик были гораздо меньше, чем обычные дома и корабли. И сам господин Вечерин был маленьким человечком. Только сейчас я заметил, что и я стал таким же маленьким.
— Здесь так хорошо, — сказал я. — Как называется это место?
— Вилла Сиреневый Покой, — ответил господин Вечерин.
Сирень чудесно пахла, солнце светило, вода плескалась о берег, а на мостках лежала удочка. Да, как это ни странно, светило солнце. Я выглянул на улицу из-за куста сирени и увидел там всё те же голубые сумерки.
— Над виллой Сиреневый Покой всегда светит солнце, — сказал господин Вечерин. — И здесь постоянно цветёт сирень. И окуни всё время клюют у мостков. Хочешь поудить рыбу?
— О да, очень хочу! — воскликнул я.
— Хорошо, только, пожалуй, в другой раз, — заторопился Вечерин. — Время сумерек уже истекает. Мы должны успеть домой, на Карлбергское шоссе.
И мы снова пустились в путь. Мы пролетели над дубами Юргордена и над сверкающей водой, высоко над городом, где во всех домах зажигались огни. Я даже не представлял себе, что сверху город кажется особенно прекрасным.
Под Карлбергским шоссе строят метро. Папа иногда подносил меня к окну, чтобы я посмотрел на большие ковши, которые выгребали щебень и камни из-под земли.
— Хочешь поработать на ковше? — спросил меня господин Вечерин.
— Но я не разбираюсь в таких механизмах, — сказал я.
— Не имеет значения, — успокоил меня господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.
Разобраться в механизме оказалось совсем просто. Я ловко выгребал здоровенным ковшом щебень и высыпал его в стоящий рядом грузовик. Это было так весело! И вдруг я увидел в глубине земли странных маленьких красноглазых старичков — они смотрели через дыру в том месте, где будет проходить тоннель.
— Это Подземные Жители Сумеречной Страны, — объяснил мне господин Вечерин, — У них там, внизу, большие просторные залы, сияющие золотом и бриллиантами. В следующий раз мы обязательно заглянем к ним.
— А если линия метро пройдёт через их залы? — испугался я.
— Не имеет значения, — ответил господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения. Подземные Жители перенесут свои залы в другое место.
Мы влетели в наше закрытое окно, и я угодил прямо на кровать.
— До свидания, Ёран. Увидимся завтра в сумерки, — сказал на прощание господин Вечерин и исчез.
В ту же минуту вошла мама и зажгла лампу.
Так я впервые встретился с господином Вечериным. Но он прилетал каждый вечер и забирал меня в Сумеречную Страну. Как там прекрасно! Даже с больной ногой. Потому что в Сумеречной Стране можно летать!

0

4

Звенит ли моя липа, поёт ли мой соловушка...

Давным-давно, в пору бед и нищеты, в каждом приходе была своя богадельня. Это был дом, где под одной крышей ютилась местная беднота: разорившиеся хозяева, немощные старики, калеки и хворые, и дурачки, и сиротки, которых никто не брал на воспитание, — все они попадали в это скорбное пристанище.
В приходе Нурка тоже была богадельня, и девочка Малена попала туда, когда ей было восемь лет. Папа и мама Малены умерли от чахотки, и хотя осиротевших детей обычно отдавали на воспитание, — Малену никто не согласился взять за плату: деньги деньгами, но страшно занести в дом заразу, — вот девочку и отправили в богадельню.
Дело было в начале весны, в субботу вечером, и все богадельщики глазели из окошка на дорогу, это было их единственное субботнее развлечение. Смотреть там, по правде сказать, было не на что. Проехала запоздалая мужицкая телега, возвращающаяся из города; прошли мимо несколько деревенских мальчишек, отправляющихся на рыбалку, а потом показалась Малена со своим узелком; на нее все так и уставились.
«Бедняжка ты Малена! — подумала про себя девочка, подымаясь на крыльцо. — Вот уж горе-то — жить в богадельне. Бедная Малена!»
Она отворила дверь и на пороге встретила Помпадуллу. Помпадулла была в богадельне за старшую и вела себя как начальница.
— Добро пожаловать в приют бедноты, — сказала Помпадулла. — Теснота у нас, видишь, такая, что дальше некуда. Да уж ладно! Авось, ты много места не займешь, вон какая худышка!
Малена потупясь молчала.
— Смотри, не вздумай тут бегать или скакать! У нас баловаться нельзя, — продолжала Помпадулла. — Это я тебе наперед говорю.
По краям избы сидели обитатели богадельни и печально глядели на девочку.
«Кому уж тут захочется бегать и скакать, — подумала Малена. — Никому, наверно. А мне уж и подавно!»
Малена хорошо знала всех бедняков, которые жили в богадельне. Изо дня в день они с сумой обходили приход, выпрашивая Христа ради милостыню. Да, всех тут знала Малена. Вон сидит Страшила — такой урод, что детишки боятся его точно пугала, хотя на самом деле он — добрый и смирный человек и ни разу никого не обидел. А вот и Юкке Киис, которого бог лишил разума, и ненасытный Ула из Юлы, которому ничего не стоит съесть в один присест десять кровяных лепешек, вот Старичок-Летовичок на деревянной ноге и Хильда-Куриная Слепота с вечно слезящимися глазами, и Костылиха, и Милушка-Голубушка, и Анна Перкель, и самая главная из них — великая и могучая Помпадулла, которую приход назначил за старшую в богадельне.
Остановившись у порога, Малена оглядела избу, увидела всю нищету и все убожество богадельни и поняла, что вот здесь ей придется жить, пока не станет взрослой, потому что она еще так мала, что никто ее не возьмет в прислуги. Сердце у нее сжалось от тоски при одной мысли, что тут ей надо жить. А как проживешь в таком месте, где нет нисколечко радости и красоты!
У себя дома она привыкла к бедности, но там все же были и красота, и радость. Стоит только вспомнить, как весною за окном расцветала яблоня! И рощу с ландышами. И шкаф, расписанный розанами! И большой голубой подсвечник с сальной свечой! И румяные, с пылу с жару, лепешки, которые мама подавала на стол! И свежевымытые полы на кухне, которые по субботам посыпали мелко рубленным можжевельником! Ах, как бывало красиво и радостно дома, пока не вошла в него болезнь! А здесь в богадельне все было так гадко, что впору заплакать, а за окном виднелось одно только тощее картофельное поле — ни тебе яблоньки, ни рощи с ландышами.
«Бедная Малена! — думала девочка. — Будешь ты теперь самой маленькой богаделкой в приходе Нурка. Прости-прощай, радость и красота!»
Спать ее уложили в уголке на полу, и она долго не могла уснуть, слушая сопение и храп остальных обитателей богадельни. Им полагалась одна кровать на двоих, и они отсыпались после дневных трудов и странствий! Страшила с Милушкой-Голубушкой, Костылиха с Анной Перкель. Одна Помпадулла жила отдельно в чердачной каморке и делила постель только с клопами.
Малена проснулась, когда утро еще только занималось, и в предрассветных сумерках увидала на обоях целые полчища клопов. Они спешили спрятаться в укромных местах, чтобы на следующую ночь снова выползти из всех щелей и трещин и вволю попить кровушки у спящих бедняков.
«На месте клопов я бы тут не осталась жить, — подумала Малена. — Наверно, клопам не нужны красота и радость, с них довольно четырех кроватей, на которых спят восемь бедняков. А тут еще и на полу маленькая богаделочка завелась!»
Со своего места Малена увидела, что делается под кроватями. Все, что беднякам удавалось выклянчить, обходя приход, они рассовывали по сундучкам и мешочкам и прятали под кровать; каждый отдельно хранил свой хлеб, свой горох и крупу, свой кусочек сальца, свою горсточку кофейных зерен и котелок со старой кофейной гущей.
Не успели старики проснуться, как тут же принялись ссориться, кому после кого ставить на огонь свой кофейник, каждому хотелось быть первым. Все толклись вокруг очага, ворчали и хныкали, но тут явилась сама Помпадулла, всех распихала и первая поставила свой котелок с треногой на огонь.
— Сперва будем пить кофе мы с моей девчушкой, — заявила Помпадулла.
За ночь Помпадулла успела поразмыслить и поняла, что вдвоем с девочкой ей проще будет собирать подаяние. Уж теперь-то народ скорее расщедрится на милостыню, постыдится, небось, уморить голодом невинного ребенка! Поэтому Помпадулла ласково погладила Малену по щечке, дала ей на завтрак чашечку кофе с корочкой хлебца, и с этой минуты Малена раз и навсегда стала девочкой Помпадуллы.
Пока пили кофе, погрустневшая Малена с тоскою поглядывала по сторонам в надежде отыскать среди окружающего убожества и нищеты хоть что-нибудь красивое, но сколько ни искала, так ничегошеньки и не углядела.
И вот они отправились с Помпадуллой в свой первый поход по крестьянским усадьбам. Они заходили на каждый двор, и Малена просила хлебушка. Она собрала богатое подаяние, так что Помпадулла осталась довольна своей девчоночкой и в награду поделилась с ней лучшими кусочками, а после хвасталась своей удачей перед другими обитателями богадельни, у которых не было такой девочки.
Но Малена была доброй девочкой и всякому старалась услужить, как родная дочка. Бывало Хильда-Куриная Слепота никак не может своими распухшими от работы пальцами завязать башмаки, а Малена возьмет да и завяжет; или у Милушки-Голубушки вдруг закатится куда-нибудь клубок, а Малена найдет и подаст; а не то еще Юкке Киис испугается голосов, которые звучат у него в голове, — кому же еще, как не Малене, его утешить и успокоить! И только для одной себя Малена не находила утешения: ведь она не могла жить без красоты, а в богадельне ей нечем было утешиться.
Однажды, во время своих странствий, они пришли с Помпадуллой в пасторскую усадьбу. Хозяйка подала им Христа ради хлебушка, а потом позвала на кухню и налила обеим похлебки. И случилось в тот день для Малены самое важное: нежданно-негаданно она получила утешение, потому что встретилась с красотой, которая так нужна была ее сердцу. Она и думать о ней не думала, когда села за кухонный стол есть похлебку, как вдруг через приоткрытую дверь до нее из горницы донеслись слова — до того красивые, что Малена вся задрожала. В горнице кто-то читал сказку пасторским детям, и чудные слова сквозь щелку донеслись до Малены. Она раньше и не знала, что слова, оказывается, тоже бывают красивы. Эти слова освежали ей душу, как утренняя роса освежает лужайку. Увы! Малена думала, что сохранит их в душе и вовеки уж не забудет, но не успели они с Помпадуллой вернуться в богадельню, как все услышанное уже бесследно сгладилось из ее памяти. Запомнился ей только совсем коротенький кусочек, где были самые красивые слова, и Малена без конца повторяла их про себя наизусть:
Звенит ли моя липа,
Поет ли мой соловушка.
Вот какие слова повторяла Малена, и перед их ослепительным сиянием исчезало убожество нищенского приюта — Малена не понимала, отчего так делалось, но радовалась этому чуду.
А жизнь в приходе Нурка шла своим чередом. В тоске и вздохах, в голоде и лишениях, уныло тянулись дни бедных богаделок, полные тоскливого ожидания. Но Малена знала теперь слова, которые приносили утешение ее сердцу, эти слова помогали ей сносить все горести. А горестей в богадельне хватает — чего только там не навидишься и не наслышишься! Бывало, сидит Милушка-Голубушка со своим клубочком, с утра до ночи она перематывает один и тот же клубок, не давая себе ни минуты отдыха, целый день она занята совершенно бесполезной работой. И вдруг вспомнит, сколько ниток за свою жизнь перемотала, сколько разных вещей из них навязала, да и заплачет тихонько. А Малена-то смотрит, видит!.. «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?» Или вдруг Юкке Киис испугается, потому что ему почудились какие-то голоса, и давай биться головой о стенку и просить, чтобы кто-нибудь с ним головами поменялся, а все вокруг смеются. Все, кроме Малены: «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка!» А каково было им без свечки проводить долгие вечера! Сидят бедняки в потемках, и вспоминается им прошлая жизнь, один бормочет, другой охает и вздыхает, кто-то причитает, а Малена все слушает... «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка?»
И вот со временем Малена поняла, что одними словами еще не утешишься. В ее душе зародилась мечта, которая не давала ей покоя ни днем ни ночью. Теперь Малена знала, чего ей надо. А надо было ей настоящего соловушку и звенящую липу, как у сказочной королевы. Эта мысль не давала ей покоя, и решила Малена посадить на картофельном поле семечко — вдруг да и вырастет из него липа!
«Вот только бы мне семечко найти! — думает Малена. — Будет у меня тогда липа, будет и соловушка, а уж как соловушка появится, тогда, небось, и в богадельне станет и красиво и радостно».
Как-то раз, проходя мимо чужого сада, Малена спросила у Помпадуллы:
— А где можно найти липовое семечко?
— Там, где растут липы. Да не сейчас, а по осени.
Но девочке некогда было осени ждать. Ведь соловьи весною поют, и липы звенят весною, а весенние деньки быстро бегут, как вода в ручейке, — были и нету, и если сейчас не найти семечка, то потом уж будет поздно.
Однажды поутру Малена проснулась раньше всех: может быть, клопы помешали спать, а может быть, ее разбудило солнышко, заглянувшее в окошко богадельни. Не успела Малена со сна хорошенько почесаться, как вдруг солнечный лучик скользнул под кровать Старичка-Летовичка и Малена увидела там что-то маленькое, желтенькое, кругленькое. Это была всего лишь горошина, которая выкатилась из рваной сумы Старичка-Летовичка, но Малена подумала, отчего бы не взять горошинку вместо семечка. Как знать, может быть, на ее счастье один-единственный раз из горошинки все-таки вырастет липа!
«Надо только верить и как следует захотеть, — подумала Малена, — тогда все получится».
Вышла она в огород и посреди картофельного поля выкопала голыми руками ямку и посадила свою горошину, чтобы выросла из нее липа.
Малена верила в свою мечту и надеялась, что она сбудется. Она верила так горячо, так страстно мечтала! Чуть проснется утром, еще встать не успеет, а уж прислушивается, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоет ли соловушка. Но сколько ни прислушивалась, в избе раздавался только храп богадельщиков, а за окном чирикали воробьи.
Что поделаешь! Так сразу ничего не бывает. Надо верить в свою мечту и надеяться, тогда все сбудется.
И Малена заранее радовалась тому, как красиво и хорошо станет потом в богадельне. Однажды, когда Юкке Кииса до слез довели звучащие в его голове голоса и он принялся колотиться головой об стенку, Малена взяла да и рассказала ему, как хорошо у них скоро станет.
— Вот увидишь: как зазвенит липа да запоет соловушка, так и голоса твои замолчат.
— Это правда? — спросил Юкке Киис.
— Правда. Надо только хорошенько захотеть и крепко верить, тогда сбудется все, о чем мечтаешь.
Юкке Киис рад был без памяти. И он в тот же час начал верить и ждать и каждое утро прислушивался, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоет ли соловей. И однажды он возьми да расскажи Уле из Юлы о том, какая скоро наступит радость. Ула так и покатился со смеху и сказал, что ежели, мол, среди картофельного поля вырастет липа, то он ее сам срубит.
— Нам нужнее картошка, — сказал Ула. — Да и не вырастет там никакая липа!
Тогда Юкке Киис со слезами прибежал к Малене и сказал:
— Послушай, правду ли говорит Ула, что нам нужна картошка, а никакая липа там не вырастет?
— Была бы вера да хотение, тогда все будет как надо, — отвечала Малена. — А когда зазвенит липа и запоет соловушка, тогда и Ула забудет про картошку.
Но Юкке Киис все не мог успокоиться и стал спрашивать дальше:
— А когда зазвенит липа?
— Может быть, завтра, — ответила Малена.
В эту ночь они долго не могли уснуть. Малена верила и мечтала так горячо и так сильно, как еще никогда и никто не мечтал и не верил; перед такой силой даже земля не может устоять, а должна расступиться, чтобы повсюду, во всех лесах и рощах выросли липы.
Наконец девочка заснула, а когда проснулась, солнышко стояло уже высоко в небе. Малена сразу поняла, что произошло, потому что все богаделыцики сгрудились у окошка, смотрели во все глаза и дивились. Посреди картофельного поля и в самом деле появилась липа: такое хорошенькое деревце, что лучше и пожелать нельзя. У него были нежные зелененькие листочки, хорошенькие маленькие веточки и тоненький стройный ствол. Малена до того обрадовалась, что у нее сердце чуть не выпрыгнуло из груди! Смотрите! Липа появилась!
Юкке Киис себя не помнил от восторга, он совсем ошалел от радости. И даже Ула перестал хохотать, а сказал:
— В Нурке случилось чудо... Смотрите! Появилась липа!
Липа-то появилась, да только она не звенела. Нисколечко. Липа молчала, и ни один листик на ней не шелохнулся. На Маленино счастье из простой горошинки взяла и выросла липа. Но, ах! Отчего же она стоит будто неживая!
Все вышли из дому и собрались на картофельном поле, все богаделыцики ждали, когда же зазвенит липа, когда же запоет соловушка, как обещала Малена. Малена в отчаянии стала трясти липу. Ведь если липа не зазвенит, тогда и соловушки не будет. Малена это знала. Соловья не обманешь. Но липа молчала.
Весь день Юкке Киис просидел на крылечке, все прислушивался и ждал, а вечером в слезах прибежал к Малене и сказал:
— Ты обещала, что липа будет звенеть! Ты говорила, что прилетит соловушка!
А Ула из Юлы уже и вовсе не верил, что липа — волшебная.
— На что мне липа, которая не звенит, — сказал он. — Завтра я ее срублю. Нам нужнее картошка.
Тут Малена заплакала, потому что не знала, как быть дальше и откуда тогда взять радость и красоту для богадельни.
Все богадельщики улеглись спать, никто уже не ждал, что появится соловей, все ждали только клопов. А клопы, затаившись по щелям и трещинам, только и ждали своего часа.
Наконец весенняя ночь спустилась на Нурку. Во всей богадельне только Малена не могла спать. И вот она встала и вышла в огород. Чистое, светлое весеннее небо простиралось над мрачной лачугой, над молчащей липой, над спящими хуторами.
Наверно, в приходе Нурка все спали, кроме Малены, но отовсюду в ночной тьме к девочке неслись живые голоса. В каждом листке и цветке, в каждом кустике и деревце так и играли жизнь, каждая былинка жила и дышала. И только липа была мертва. Стоит она посреди картофельного поля — такая красивая и совсем мертвая. Малена дотронулась рукой до деревца и вдруг почувствовала, как тяжко липе оттого, что она одна такая безжизненная и не может зазвенеть. И Малена вдруг поняла, что может вдохнуть жизнь в деревце, если не пожалеет себя и отдаст ему свою душу. Тогда оживут зелененькие листочки и тоненькие нежные веточки, и липа от радости зазвенит, и соловьи со всего света, во всех рощах и лесах, услышат ее.
«Да, тогда зазвенит моя липа, — подумала Малена. — Тогда запоет мой соловушка, и в богадельню придут радость и красота».
И еще она подумала: «Меня уже не будет на свете, раз я отдам свою душу. Но в липе будет жить моя душа. Всегда, пока есть жизнь на земле, я буду жить в моем прохладном зеленом доме, и весной соловьи будут петь для меня всю ночь до рассвета. Вот будет радость!»
Во всем приходе Нурка все люди спали, поэтому никто так и не узнал, что случилось на самом деле в ту давнюю весеннюю ночь в местной богадельне. Наверняка стало известно только то, что на рассвете обитателей богадельни разбудила чудная музыка, которая доносилась с картофельного поля. Это звенела липа и пел соловушка, и потому ко всем пришла радость. Липа звенела так чудесно и так прекрасно пел соловушка, что в избушке стало красиво и люди в ней могли радоваться. А Малену с тех пор никто больше не видал. Все очень горевали о ней и гадали, куда бы это она могла исчезнуть. Один только Юкке Киис, полоумный дурачок, говорил, что когда липа звенит, у него в голове раздается один и тот же голосок и голосок этот шепчет ему: «Это я! Малена!»

0

5

Золотко моё

У Эвы нет мамы. Но у неё есть две тётки. Тётя Эстер, которая вернулась домой из Америки, и тётя Грета, мама Берит. Верит — это Эвина кузина.
Вообще-то у Эвы есть мама. Да только радости от неё не много, ведь она всё время лежит в больнице и её нельзя видеть. Вместо того чтобы жить с ней, Эве приходится жить у своих тёток. Ведь Эвин папа — штурман на одном корабле, и он не может брать «своё Золотко» с собой, когда уплывает в чужие страны. «Золотко моё» — так обычно называла Эву мама. «Моё маленькое Золотко», — говорила она, целуя Эву в затылок.
Тётя Эстер никогда не называет Эву «Золотко моё» и никогда не целует её в затылок. И тётя Грета тоже. Тётя Грета целует только Берит. Она спрашивает, не замёрзла ли Берит, не хочет ли Берит сока и всякое такое. Её совсем не интересует, не замёрзла ли Эва. Эве она говорит:
— Сбегай, посмотри, не пришла ли почта! Ступай и принеси утюг! Не клади локти на стол! Высморкайся!
И тётя Эстер, которая в своей полосатой шёлковой блузке всегда выглядит «вернувшейся из Америки», та тоже говорит:
— Эва, сбегай-ка за моей сумкой! Поди, принеси моё вязанье! Сегодня твоя очередь вытирать посуду!
А вот очередь Берит вытирать посуду почти никогда не подходит. Конечно, ведь Берит несколько слабовата и осенью должна идти в первый класс, поэтому ей просто необходимо отдохнуть за лето. А вот Эва ничуть не слабовата, и в школу ей идти ещё только через год, так что ей совсем не надо отдыхать. Но ох до чего же грустно одной вытирать вымытую посуду! И почему всегда так много тарелок?
Эва медленно плетётся в кухню. А Берит остаётся в беседке из вьющейся зелени и, глядя ей вслед, самодовольно ухмыляется. Бывает иногда, что какая-нибудь из этих больших тарелок выскальзывает из маленьких ручек Эвы и разбивается. Тогда в кухне возникает тётя Грета и начинает изо всех сил трясти Эву. А Берит снова самодовольно ухмыляется. Тётя Эстер треплет Берит по щеке и спрашивает, не замёрзла ли она и не хочет ли надеть кофту.
— Эва! — кричит тётя Эстер. — Принеси Берит кофту!
— Она же сама может её принести, — возражает Эва, сердито глядя в окно на сидящую в беседке Берит.
— Фу, как нелюбезно с твоей стороны! — возглашает тётя Эстер. — Ты же ещё в кухне! А кофта лежит там на диванчике!
Эва откладывает в сторону полотенце и выносит из дома кофту. Берит самодовольно ухмыляется.
— Нет, я не замёрзла! — капризничает она, отталкивая кофту от себя. — Не хочу её надевать!
Эва швыряет кофту на качели и уходит.
— Не нужна мне никакая кофта, слышишь?! — кричит ей вслед Берит. — Унеси её обратно!
Тогда Эва оборачивается. Не говоря ни слова, показывает Берит язык. И уходит.
— Никогда ещё не видала такой дерзкой девчонки! — говорит тётя Эстер тёте Грете.
— Вся в Лену пошла, — объясняет тётя Грета. — Та в детстве была точно такой же, ты ведь помнишь!
— Ну да, зато теперь, в больнице, ей, вероятно, не приходится дерзить, — говорит тётя Эстер, качая головой. — Думаю, она уже не поправится. И тогда придётся тебе мучиться с этой девчонкой. Ведь я не могу взять её, когда снова уеду в Америку.
А Эва стоит в кухне и всё слышит. О, как бы ей хотелось наподдать тёте Эстер, которая болтает, что мама никогда уже не поправится. Мама обязательно поправится. Она обязательно, обязательно, обязательно поправится и тогда придёт и заберёт отсюда «своё Золотко».
— Эва — не слишком приятная компания для Берит, — доносится из беседки голос тёти Греты. — Они постоянно ссорятся, когда вместе играют.
Вот тут тётя Грета права. Они постоянно ссорятся.
Недавно, когда тёти пошли собирать к обеду клубнику, обе маленькие кузины играли вместе в беседке. Эва держала на руках Фиа-Лису. Фиа-Лиса — Эвина кукла. Когда-то это была очень красивая тряпичная кукла с обтянутым розовым трикотажем тельцем и с золотыми локонами. Но со временем она утратила свой розовый цвет, эта Фиа-Лиса, и стала почти чёрной, а от некогда золотых локонов осталось лишь несколько жалких клочков волос. Но Эва всё-таки любит её, ведь Фиа-Лиса — единственное, что сохранилось у Эвы с тех времен, когда её называли «Золотко моё» и целовали в затылок.
Протянув свою тоненькую ручку, Берит ухватила Фиа-Лису за один из её реденьких клочков волос.
— Ку-кла-по-ган-ка, ку-кла-по-ган-ка! — громко и презрительно пропела она.
И тут Эва так вмазала ей, что обе тётки сразу же примчались на помощь, услышав оглушительный рёв малышки Берит.
Тётя Грета крепко схватила Эву за руку и потащила её в зелёный павильон, используемый теперь как сарай, где и оставила среди леек, граблей и прочих садовых принадлежностей.
— Посиди-ка ты здесь, маленькая мерзавка, пока не одумаешься, — сказала она, запирая Эву на замок.
Берит тут же перестала плакать и самодовольно ухмыльнулась. А Эва горько рыдала в старом садовом павильоне. Фиа-Лису тётя Грета вырвала у неё из рук. И теперь кукла лежала на дорожке сада, грустно глядя в синее небо.
— Ку-кла-по-ган-ка, ку-кла-по-ган-ка, — злобно повторила Берит, наступая ногой в сандалии Фиа-Лисе на живот.
На следующий день началась страшная жара. Да-а, жара стоит такая, что Берит с Эвой не в состоянии, как обычно, бежать наперегонки до купальни. Они медленно плетутся рядом с тётями всю эту долгую дорогу через луг к озеру! Ой, какое пекло!
— Кажется, будет гроза, — говорит тётя Эстер.
— Хоть бы только не было грозы! — опасается Эва, на всякий случай накидывая на голову, как капюшон, конец большого купального полотенца.
— Ты что, не можешь обращаться с полотенцем поосторожней? — раздражённо говорит тётя Грета. — Оно у тебя волочится прямо по коровьим лепёшкам.
— Посмотри на Берит, — вторит ей тётя Эстер. — Как аккуратно она повесила полотенце на руку.
Берит самодовольно ухмыляется, стараясь нести своё полотенце ещё аккуратней.
Пока они купаются, из-за леса выплывает большая тёмная туча. Но солнце ещё светит, и жара стоит такая, что едва можно дышать. Дорога до дома кажется страшно утомительной. Луговая тропинка теперь всё время идет вверх.
— К чему нам было это купание? — стонет тётя Эстер. — После него стало ещё жарче, и чувствуешь себя более усталой, чем раньше.
— Как придём домой, — растянусь где-нибудь в тенёчке и отдохну, — говорит Эва кузине.
— И я тоже, — пыхтит Берит.
Туча становится всё больше и больше. Теперь она покрывает уже полнеба.
— Что у нас сегодня на обед, Грета? — спрашивает тётя Эстер, когда они входят через калитку в сад.
— Тефтельки в суфле из ревеня, — отвечает тётя Грета.
Она развешивает мокрые купальники на верёвку, натянутую между яблонями, и отправляется в огород резать ревень. Берит и Эва ложатся на траву за кустом жасмина. Там так тенисто и прохладно! Эва чувствует, что ни за что не сможет подняться с этого места. Фиа-Лиса лежит рядом с ней.
А тётя Грета собирается варить суфле из ревеня. Но подумайте, какая досада! В доме нет ни щепотки картофельного крахмала. А без него сварить суфле просто невозможно. Тётя Грета озабоченно осматривает тёмную тучу на небе и переводит взгляд на девочек за кустом жасмина. Она раздумывает, но совсем недолго.
— Эва! — кричит она, — Ты должна сбегать в магазин! Мне нужен картофельный крахмал!
Эва закрывает глаза. Она очень хорошо слышит тётю. Но ей кажется, что если она будет лежать совсем тихо и с закрытыми глазами, то, может быть, тётя Грета забудет о её существовании. Или может, случится ещё какое-нибудь чудо. А что если тётя Грета поищет получше и обнаружит в доме целые залежи крахмала?!
— Эва! Разве ты не слышишь?! — снова кричит тётя Грета. — Сбегай в магазин за крахмалом!
Эва с трудом поднимается.
— О нет, только, пожалуйста, не с этой угрюмой миной! — язвительно произносит тётя Грета. — Теперь твоя очередь идти в магазин. Берит уже была там в четверг.
Да, это правда, Берит в четверг была в магазине. Но не одна. Тётя Грета возила её туда на велосипеде. Берит сидела у неё за спиной на багажнике. Эва с превеликим удовольствием согласилась бы хоть каждый день ездить в магазин за крахмалом. Ехать на багажнике велосипеда — что может быть лучше?!
А идти до магазина пешком — долго-долго, да ещё по такой жаре, да ещё когда ты так устала.
— Но Грета, — говорит тётя Эстер, — ведь надвигается гроза…
Эве становится страшно. Ей не хочется остаться на улице одной в такую непогоду, это уж точно!
— Ерунда! Если ты поспешишь, ты сможешь вернуться домой до начала грозы! — изрекает тётя Грета, выталкивая Эву из дома.
Но Эва упирается.
— Можно, я хотя бы возьму с собой Фиа-Лису? — спрашивает.
Когда, с тобой Фиа-Лиса, ты не чувствуешь себя такой одинокой. Но тётя Грета говорит, что так дело не пойдёт. Нельзя идти в магазин с такой грязной куклой.
— Нельзя идти с такой куклой-поганкой, — вторит ей Берит из-за куста жасмина.
Эва вспыхивает от гнева, еле сдерживая рыдания. Она поднимает Фиа-Лису, которая всё ещё лежит на траве за кустом жасмина. И усаживает её на веранду, чтобы Фиа-Лиса не промокла, если начнётся дождь.
— Не грусти, Фиа-Лиса, — шепчет она. — Мама скоро вернётся домой.
И уходит. Она медленно бредёт по пыльной просёлочной дороге, ноги кажутся совсем тяжёлыми, словно налитыми свинцом.
— Когда я вырасту большая, то ни за что не стану покупать картофельный крахмал, — думает Эва.
А небо до того потемнело! Эва чувствует себя такой маленькой и испуганной!
И туг вдруг начинается! Едва Эва подходит к большой сосне, что растёт на полпути к магазину, как раздаётся раскат грома. О, какой это страшный грохот! Эва в ужасе вскрикивает. И тут на землю с шумом обрушивается стена дождя. Дождь громко барабанит по земле, и пыльная просёлочная дорога в одно мгновение превращается в огромную лужу. Среди этой воды бредёт Эва. Её голубое ситцевое платьице липнет к телу. С вымокших насквозь волос падают дождевые капли. Падают капли и из глаз. Нет, это даже не капли, это целый поток слёз — горьких слёз печали, отчаяния, страха и одиночества. А вокруг неё всё сверкает и грохочет, и при каждом раскате грома она начинает икать от ужаса. Она бросается бежать. Нет, мама была права, когда говорила, что в грозу нельзя бегать.
Ах, если бы мама была сейчас с ней! Она прижала бы Эву к себе, и они спрятались бы вместе где-нибудь под кустом. И мама согревала бы «своё Золотко», и говорила, что ничего не надо бояться. Мама! Ах, мама!
Эва громко и горько рыдает, но никто её не слышит.
Когда Эва подходит к магазину, гроза стихает. Снова светит солнце, но в воздухе становится прохладно, и Эва в мокром платьице вся дрожит.
— Говоришь, полкило крахмала? — Стоящая на прилавком фру Сванберг с изумлением разглядывает промокшую насквозь малышку. — Крахмал-то — вот он, пожалуйста! Да только как можно было отпускать тебя в такую погоду, бедняжка ты моя?!
Почти всю дорогу до дома Эва бежит без остановки, стуча зубами от холода. И вдруг на обочине дороги возле самой виллы, где живут тётки, она замечает что-то знакомое. Да это же Фиа-Лиса! Насквозь промокшая и ещё более грязная, чем прежде! Бедняжка Фиа-Лиса! Эва с криком бросается к ней. Что они сделали с её дочкой? Её любимую крошку тоже выгнали из дома в такую непогоду! Эва обнимает Фиа-Лису, крепко прижимает её к себе и нежно целует в грязный затылок.
— Не плачь, моя малышка, не плачь, Золотко моё! Мама с тобой! Не бойся! Ведь мама уже с тобой!
Тётя Грета вытерла в беседке мокрые от дождя стол и стулья. И теперь они с тётей Эстер распивают там послеобеденный кофе. Берит пьёт сок. Она самодовольно ухмыляется, вспоминая о кукле-поганке, которую выбросила с веранды на обочину дороги возле самой канавы.
И тут на дорожке сада появляется чья-то фигура. Крохотная, насквозь промокшая фигурка в голубом платьице. Да это же Эва идёт! Это же Золотко! В одной руке она держит пакет с крахмалом, в другой — Фиа-Лису. Её губы плотно сжаты, а глаза широко открыты.
И что же Золотко делает? Она делает нечто ужасное, о чём даже страшно рассказывать! Нечто настолько вопиющее, что тётки буквально подпрыгивают от ужаса! Они никогда этого не забудут, они помнят об этом и много лет спустя, когда Эву после долгого ожидания, после столь долгого ожидания забирает наконец домой выздоровевшая мама. Мама, которая целует её в затылок — и называет «Золотко моё».
Да, вот оно, Золотко-то распрекрасное! Какой чудовищный поступок! Ведь так делать нелъзя. Вот уж воистину распрекрасное Золотко!
Она поднималась вверх по дорожке сада. Подойдя к накрытому на веранде столу, она в упор посмотрела на тёток и Берит. Она швырнула пакет с крахмалом на поднос, так что чашки задребезжали. И сказала, очень спокойно и очень разборчиво:
— Плевать я на вас хотела!

0

6

Кайса Задорочка

Хотелось бы мне, чтобы вам довелось когда-нибудь увидеть тот домик, где жила Кайса Задорочка. О, до чего же он был маленький и славный! Ну прямо настоящая сказочная избушка, где живут карлики или гномы. Домик стоял на горбатой, выложенной булыжником улочке в самой бедной части города. Да, это была поистине бедная улочка, и все прочие домишки на ней выглядели не намного внушительней, чем домик Кайсы Задорочки.
Ой, да что же я такое говорю — домик Кайсы Задорочки! Нет, конечно же, он принадлежал не ей, а бабушке. Той самой бабушке, которая готовила мятные леденцы в красную и белую полосочку, а потом продавала их по субботам на рыночной площади. И всё-таки я называю его домиком Кайсы Задорочки. Ведь именно её можно было видеть на крылечке дома, выходящем на улицу. У неё были самые розовые щёки на свете, самые карие и самые счастливые глаза из всех, какие только встречаются на детских лицах. И вид у неё был такой… Как бы это сказать?.. Ну такой задорный! Да, именно задорный! Потому-то бабушка и прозвала её Кайса Задорочка. Бабушка говорила, что и трёх месяцев от роду Кайса с таким же точно задором лежала в плетёной корзинке, оставленной в один прекрасный день у бабушкиного дома с просьбой позаботиться о младенце, потому что больше это сделать некому.
Так вот, значит, этот маленький домик… ну до чего же он был хорошенький и симпатичный! На улицу смотрели два крошечных оконца, а за ними частенько мелькали кончик детского носика и пара счастливых карих глаз.
Позади дома, надёжно охраняемый высоким зелёным забором, располагался маленький садик. Если только можно назвать садом тот крохотный клочок земли, на котором умещались только одно вишнёвое дерево да несколько кустов крыжовника. И конечно же, в саду был ещё маленький зелёный газончик, где весной, в тёплые и солнечные дни бабушка с Кайсой пили кофе. Вообще-то кофе пила бабушка, а Кайса лишь обмакивала в её чашку кусочки сахара. И бросала хлебные крошки воробьям, которые прыгали по дорожке сада возле самой цветочной грядки, где росли белые подснежники.
Но хотя домик бабушки и был таким маленьким, Кайса считала его замечательным. По вечерам она укладывалась в свою постель, разостланную на старом кухонном диванчике, и пока бабушка, сидя за столом, нарезала обёрточную бумагу для леденцов, Кайса звонко читала вечернюю молитву:

Хранит нас ангел-страж в ночи,
В руках — златые две свечи,
Несёт нам книгу жизни он,
Исусе шлёт нам сладкий сон.

Кайса была очень довольна тем, что её и бабушку охраняет ангел и по ночам ходит дозором вокруг их дома, — так ей казалось спокойнее. Она только слегка недоумевала, как у него в руках умещается всё это: и златые две свечи, и книга. Ей бы очень хотелось увидеть его, посмотреть, что он делает. И как, интересно, он перелезает через их забор? Кайса часто смотрела из окна в сад. А вдруг ей наконец-то посчастливится увидеть ангела. До сих пор ей это не удавалось, он, вероятно, дожидался, пока Кайса заснёт.
В то время, как случилось происшествие, о котором я вам сейчас расскажу, Кайсе не исполнилось ещё и семи лет. Случившееся было ни капельки не удивительным.
Просто бабушка поскользнулась на полу в кухне и сломала себе ногу — вот и всё, и ничего более удивительного. А уж такие-то неприятности происходят с людьми каждый день. Но подумайте только, что всё это случилось за какую-нибудь неделю до Рождества! Подумайте только обо всех этих леденцах, которые должны быть проданы на рыночной площади в дни большой Рождественской ярмарки! Кто же их продаст, если бабушка лежит на кровати, чуть ли не крича от боли, и даже пошевелить ногой не может?! Кто же тогда сварит Рождественский окорок, и купит к Рождеству подарки, и сделает в доме предпраздничную уборку?
— Я! — сказала Кайса.
Говорю же вам, что она была на редкость задорным ребёнком!
— Ох-ох-ох! — заохала бабушка в своей постели. — Дитя моё, ты же не сможешь. Мы спросим фру Ларссон, не возьмёт ли она тебя к себе на Рождество. Только узнаем сначала, положат ли меня в больницу.
Вот теперь вид у Кайсы стал отнюдь не задорный.
Неужели ей надо будет перебраться к Ларссонам? Неужели бабушка ляжет в больницу? Неужели они с бабушкой не отпразднуют Рождество вместе, как всегда бывало? Нет, уж что-что, а Рождество они отпразднуют! Так сказала Кайса. Та самая Кайса, которой скоро исполнится семь лет и у которой самые карие и самые счастливые глаза на свете.
И она принялась за рождественскую уборку. Но сначала она должна была спросить у бабушки — а как её делать-то, эту уборку? У Кайсы осталось лишь смутное представление о том, что сначала всё в доме переворачивают вверх дном, мебель беспорядочно сдвигают, и кругом становится так некрасиво и неуютно. Потом всё приводят в порядок, расставляют вещи по местам, и наконец приходит Рождество.
Бабушка сказала, что в этом году им не удастся так тщательно убраться, да и окна мыть тоже не стоит. Но Кайса об этом и слышать не хотела. Какое же Рождество без чистых штор? Но разве можно вешать чистые шторы на грязные окна? Пришла фру Ларссон, чтобы хоть немного помочь. Да, она действительно помогла им. Она вымыла и выскоблила пол в маленькой кухонке и комнатке — в бабушкином доме была всегда одна маленькая комнатка. Окна фру Ларссон тоже вымыла. А всё остальное сделала Кайса. Видели бы вы, как она расхаживала по всему дому в косыночке на голове и с пыльной тряпкой в руке! И вид у неё был до того задорный, что даже поверить трудно! Она развесила на окнах чистые шторы, расстелила на полу в кухне чистые домотканые половички и протёрла тряпкой всю мебель. А потом пришло время варить бабушке кофе и жарить колбасу с картошкой. Кайсе надо было самой развести огонь в печи. Какое счастье, что печь оказалась такой доброй и послушной! Кайса сунула в неё полено, кусок газеты, подожгла всё это и стала прислушиваться, не начнёт ли в печи потрескивать. И вдруг — точно! — в печи стало потрескивать! И бабушка получила горячий кофе! Она лишь качала головой и приговаривала:
— Моя малышка, благословенное дитя моё, что бы я без тебя делала?!
А Кайса с измазанным сажей носиком сидела на краешке её кровати и макала в бабушкину чашку кусочки сахара. Потом она продолжила свою уборку.
Ой, а как же мятные леденцы? Ведь они уже готовы! Осталось только продать их! Кто же теперь отнесёт их на рыночную площадь? Ну конечно же Кайса Задорочка! Кто ж еще?! Правда, Кайса пока не умела считать и взвешивать леденцы на маленьких весах, как это делала бабушка за своей стойкой в конфетном ряду. Зато Кайса знала, как выглядят монетки в пятьдесят эре. Что-что, а это она знала! Тогда бабушка уселась в своей кровати и принялась взвешивать леденцы и раскладывать их по маленьким кулёчкам. По сто граммов в каждый. А стоил такой кулек ровно пятьдесят эре.
За три дня до Сочельника открылась большая Рождественская ярмарка. В то утро Кайса встала рано и подала бабушке кофе в постель.
— Благословенное дитя моё, — сказала бабушка. — На улице так холодно, ты же отморозишь себе нос.
Но Кайса лишь рассмеялась. Она была уже готова отправиться в большое, удивительное леденцовое путешествие. Ой, а как она оделась! Под пальто она натянула две толстые кофты, на голове её красовалась тёплая меховая шапка, надвинутая прямо на уши, шея была обмотана шерстяным шарфом, на руках — большие красные варежки, а ноги утопали в огромных бабушкиных валенках — в такой обуви ногти на ногах уж никогда не растрескаются от мороза! На руке у неё висела полная корзинка леденцов.
— До свидания, бабушка! — сказала Кайса Задорочка и шагнула с порога прямо в зимнюю тьму. На улицах города уже было людно и оживлённо. Ещё бы! Я думаю! Ведь сегодня открывалась Рождественская ярмарка!
И мороз стоял крепкий. Снег хрустел у Кайсы под ногами, пока она шла к рыночной площади. А на востоке небо так красиво заалело. Начинался прекрасный день.
Фру Ларссон была так любезна, она поставила бабушкину стойку на её обычное место. И Кайсе оставалось только разложить на ней все свои леденцы.
Другие торговки взирали на Кайсу, разинув от удивления рты.
— Матильда сошла с ума! Неужели она отпустила такую малышку одну торговать на рыночной площади?! — изумлялись они.
— Отпустила! — сказала Кайса Задорочка.
От её дыхания поднимался пар, карие глаза горели от усердия, когда она доставала кулёчки с леденцами.
— Да это же самая маленькая и милая продавщица на свете, какую мне когда-либо доводилось видеть! — восхищался бургомистр, проходя по дороге в ратушу мимо стойки Кайсы Задорочки.
Он купил у неё целых два кулька леденцов и протянул ей блестящую крону.
— …Ой, нет, — возразила Кайса. — За это я беру две монетки. По пятьдесят эре каждая.
Бургомистр рассмеялся и вынул две монетки по пятьдесят эре.
— Вот, держи, — сказал он. — И крону тоже оставь себе, мой маленький задорный карапузик.
Но Кайса не захотела брать больше, чем положено.
— Мне надо только две монетки по пятьдесят эре. По одной за каждый кулёк. Так бабушка сказала.
И тут к Кайсе повалили покупатели. Всем хотелось купить леденцов у самой маленькой на свете продавщицы. К тому же бабушкину леденцы были самыми лучшими в городе — такие тягучие, вкусные, красно-белые! Деньги Кайса складывала в коробку из-под сигар, которая вскоре наполнилась монетками. И все, как одна, были по пятьдесят эре. Других денег Кайса не признавала.
Остальные рыночные торговки даже слегка позавидовали её блестящим коммерческим успехам. Сама же Кайса была такой радостной и оживлённой, что едва могла устоять на месте. О, она могла бы торговать без устали! Ей хотелось наделать миллионы леденцов и каждый день носить их на площадь!
Бабушка лежала в своей постели и дремала, когда Кайса ворвалась в дом и высыпала ей на одеяло всё содержимое сигарной коробки. Корзинка, с которой Кайса ходила на площадь, была пуста. В ней не осталось ни одного леденца.
— Благословенное дитя моё, — сказала, как всегда, бабушка, — что бы я без тебя делала?!
А потом пришла пора позаботиться о рождественских подарках. Ведь бабушка не смогла купить их заранее, у неё не было денег, и она дожидалась Рождественской ярмарки. И вот теперь она лежала в постели и даже пошевельнуться не могла. А ведь Кайсе так безумно хотелось куклу! И не какую-нибудь там, нет, а самую красивую куклу на свете, которая продавалась в лавке Седерлундов на Церковной улице. Бабушка с Кайсой много раз любовались ею. И бабушка потихоньку попросила фрекен Седерлунд попридержать куклу до тех пор, пока она не выручит деньги на Рождественской ярмарке. Эта кукла с закрывающимися глазами, в розовом кружевном платьице, была самой прекрасной из всех, выставленных в лавке.
Но не могла же бабушка послать теперь Кайсу в лавку, чтобы та сама покупала себе рождественский подарок! Да что поделаешь? Иного выхода не оставалось. Зато на какую уловку они пустились, бабушка с Кайсой! Бабушка написала фрекен Седерлунд записку, тайную записку. Начиналась она словами: «Совершенно секретно!» Хотя в этом не было необходимости, ведь Кайса ещё не умела читать. Зажав в кулаке записку, Кайса помчалась к Седерлундам. Фрекен Седерлунд читала записку очень долго и внимательно. Потом она увела Кайсу в одну из внутренних комнат, где так удивительно пахло! Через некоторое время фрекен Седерлунд вошла в комнату, отдала Кайсе большой, хорошо упакованный свёрток и сказала:
— А теперь возьми вот это и сразу же ступай домой, к бабушке! Только смотри не урони!
Нет, Кайса ни разу не уронила свёрток. Она лишь осторожно пощупала его. Ведь ей так хотелось, чтобы там оказалась кукла, но полной уверенности в этом у неё не было.
Кайса и для бабушки тоже купила рождественский подарок — красивые вязаные перчатки, которые той давно уже хотелось приобрести.
Может, кое-кто и думал, что у бабушки с Кайсой не получится настоящего веселого Рождества, а? В таком случае хотелось бы мне, чтобы он заглянул в Сочельник в одно из маленьких окошек их домика! Он бы увидел тогда чистые шторы, домотканые половички и красивую ёлку, стоящую возле бабушкиной кровати. Кайса сама купила её на ярмарке и украсила свечами, флажками, яблоками и леденцами. А ещё он бы увидел Кайсу, сидящую на краешке бабушкиной кровати, и рождественские подарки, разложенные на одеяле. Он увидел бы, как заблестели её глаза, когда она развернула хорошо упакованный сверток и вынула оттуда куклу. Но пожалуй, ещё больше заблестели её глаза, когда бабушка развернула свой подарок.
А на большом круглом столе горели свечи в красном подсвечнике и стояли все рождественские блюда, которые Кайса сама приготовила. Хотя, конечно, бабушка объяснила ей, как что делается.
И ещё Кайса пела бабушке рождественские песни, а бабушка качала головой и приговаривала:
— Какое благословенное Рождество!
Когда же наконец в Сочельник вечером Кайса улеглась на свой диванчик в кухне, она была такой сонной, что, казалось, тут же заснёт, не успев дотронуться головой до подушки. Невнятным голосом прочитала она вечернюю молитву про того ангела, который охраняет их с бабушкой в ночи и ходит дозором вокруг их дома. Уже в полудрёме она бросила беглый взгляд в окно, выходящее в сад. На улице шёл снег, и в тёмном ночном воздухе было белым-бело.
— Ой, бабушка! — воскликнула Кайса. — Ты знаешь, у нас весь сад полон ангелов!
И хотя бабушка лежала в комнате, окна которой выходили на горбатую улочку, она покачала головой и сказала:
— Да, дитя моё, да, у нас весь сад полон ангелов!
Через минуту Кайса Задорочка уже спала.

0

7

Самуэль Август из Севедсторпа и Ханна из Хульта


Примечания: Мои дорогие родители! Этой книгой ваша дочь выражает вам самую сердечную благодарность за все!

А сейчас я хочу рассказать вам историю о любви. Я не прочла ее в книге, не выдумала, мне ее рассказали. Эту историю я слышала много раз. В ней больше любви, чем в любой из прочитанных мной книг. Мне она кажется трогательной и прекрасной. Но, быть может, это лишь потому, что ее герои — мои родители.
Эта история любви длинной, в целую жизнь, началась однажды в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, когда Самуэль Август из Севедсторпа, тринадцатилетний паренек, во время экзамена в школе прихода Пеларне обратил внимание на девочку с челкой, сидевшую возле печки и бойко отвечавшую на все вопросы. Было ей девять лет от роду, жила она в Хульте и звали ее Ханна. Ханна из Хульта, на нее-то и обратил внимание Самуэль Август. Разумеется, он видел ее и раньше, но не такими глазами.
«…Тебя увидел я, и с той минуты одну тебя я вижу в целом мире…» Ничего подобного Самуэль Август сказать не мог, ведь он был всего лишь крестьянским пареньком из Смоланда и о стихах не имел понятия. И все же это было именно так. Для Самуэля Августа школьная учеба заканчивалась этим экзаменом. Сидел и смотрел он на девочку с челкой тоже последний раз. Ему пришлось отправиться домой в Севедсторп и гнуть спину на маленьких каменистых клочках земли. А когда ему минуло восемнадцать, пришло время наниматься в батраки. В Севедсторпе сыновей было много, а маленькая усадьба прокормить всех не могла.
Молодой батрак нанялся к своему дяде по матери Перу Отто из Веннебьёрке. Ему положили плату 60 крон в год, но зимние месяцы у него были свободны. Зимой он прошел курс учебы в народной школе Сёдра Ви, и на этом его изучение книжных премудростей закончилось. Волей-неволей пришлось батрачить снова. Работа была тяжкая, длинные, безрадостные дни тянулись, похожие один на другой. Кроме того, особенного дня. Его Самуэль Август запомнил на всю жизнь.
Это была суббота августа тысяча восемьсот девяносто четвертого. Именно в этот день Самуэль Август отправился в путь, что и решило его судьбу, хотя шел он всего лишь домой в Севедсторп. Путь туда был не близкий, две долгие мили, а уйти из Веннебьёрка можно было лишь после окончания дневной работы.
Ушел он вечером, пришел домой ночью. Вдобавок ко всем бедам он стер ногу, пришлось разуться и идти полпути босиком. «Я страсть как жалел, что нет у меня велосипеда. И как только он тогда сам собой не вынырнул из-под земли?!» — рассказывал он после.
Но велосипед не вынырнул из земли. Самуэлю Августу пришлось ковылять пешком. К двери своего дома он с трудом притащился к двенадцати ночи и увидел, что его мать, стоя на коленях, моет пол. Ида из Севедсторпа привыкла работать допоздна, так что удивляться тут было нечему.
Зато Ида слегка удивилась, увидя сына в дверях, но узнав, зачем он пришел, она просто ахнула от удивления. Так вот: он узнал от дяди, Пера Отто, что весной можно будет взять в аренду пасторскую усадьбу Нэс в приходе Виммербю. «Не знаю никого, кто подошел бы более для того, чем Самуэль из Севедсторпа со своими сыновьями», — сказал дядя.
— Ну, что вы об этом скажете, матушка? — радостно спросил Самуэль Август.
Матушке это предложение показалось самым что ни на есть глупым. Мол, откуда им с отцом взять денег на покупку скота и всего прочего, чтобы управляться с таким большим хозяйством? Нет, об этом и думать нечего.
Самуэль Август огорчился.
— Вам, матушка, невдомек, каково это батрачить, — с горечью ответил Самуэль Август.
Его мечта перестать батрачить и начать работать на себя лопнула. Правда, не то чтобы вовсе «на себя», а на арендованной земле.
«Ох, и проняли меня эти слова», — рассказывала после Ида из Севедсторпа, моя бабушка, про этот памятный субботний вечер. И на другое утро, когда отец Самуэля Августа проснулся, она поведала ему про рискованное предложение сына. Они вместе решили, что Ида должна посоветоваться со своим отцом, Андерсом Петтером Ингстёмом из Чурсторпа. Он был известен во всей округе как степенный и смышленый крестьянин. Но детям своим он потачки не давал, когда дело касалось работы. «Колоти сильнее, силой-то тебя Бог не обидел», — говорил он шестнадцатилетней Иде, когда та молотила цепом на гумне. «Ничего, сдюжишь», — говорил он, заставляя ее собирать камни на полях и класть каменные изгороди, хотя вечером, закончив работу и собираясь идти домой, она шаталась и вынуждена была опереться на что-нибудь, чтобы прийти в себя. Она и замуж-то вышла в восемнадцать лет отчасти для того, чтобы уйти от этой каторжной работы. Хотя и замужем легкой жизни ей не досталось. Семерых детей родила она и вырастила, так что ей, как и в родительском доме, приходилось трудиться большую часть суток. Удивляться тому, что она в ту субботу среди ночи драила пол, ни капельки не приходилось.
— Коли парнишке охота, чтобы вы взяли Нэс, берите, — ответил Андерс Петтер, когда дочь спросила его совета.
Однако «взять Нэс» было не так-то просто. Желающих было много. Пастор Блидберг хотел сам выбрать арендатора. Но к счастью, пастор из пастората Виммербю читал иногда проповеди и в Пеларне, этот приход находился также в его ведении. И вот однажды, в воскресенье, пастор Блидберг, стоя на церковном холме после службы и разговаривая с прихожанами, спросил, что за человек Самуэль Юхан Эрикссон из Севедсторпа, который в числе многих прочих желает получить Нэс в аренду. Учитель приходской школы сразу же сказал, что Самуэль из Севедсторпа в арендаторы никак не годится. Мол, он слишком добр и обходителен, с работниками ему не справиться. Но возле учителя стоял церковный староста Юнас Петтер Юнссон из Хульта, отец девочки с челкой, кроткий и приветливый человек. Он-то и замолвил доброе словечко за Самуэля Эрикссона из Севедсторпа.
— Добрые люди умеют ладить с людьми, — сказал он.
Слова, сказанные тогда моим дедом по матери, чтобы поддержать моего деда по отцу, возымели свое действие. Пастор Блидберг явно желал взять в арендаторы доброго человека. И он выбрал Самуэля Юхана Эрикссона.
И тридцатого апреля тысяча восемьсот девяносто пятого года две повозки, запряженные быками, повезли из Севедсторпа весь небогатый скарб, которым владели его обитатели в этом мире. День стоял на редкость знойный, быки утомились на жаре, но к вечеру стало прохладнее, и наконец они прибыли в Нэс.
Пожалуй, из них больше всех рад был двадцатилетний Самуэль Август. Ведь это стало возможным лишь благодаря тому, что он поспешил тогда домой, не жалея стертой ноги. И теперь он обрел дом, где ему предстояло жить и умереть, но в ту пору он этого, разумеется, не знал.
Итак, Самуэль Август приехал в Нэс.
Позвольте мне в кратких словах описать расположенную в провинции пасторскую усадьбу, жилой дом, выкрашенный в красный цвет, стоявший в укромном месте между каштанами, вязами и липами, посаженными заботливыми руками вокруг двора, который с трех сторон был окружен фруктовым садом и огородом. Дом был невысок, а в нем всего лишь три комнаты, «зала» и кухня — обычное жилище пастора в те времена. Комнаты были темными, с низкими потолками, но в них обитали любовь и покой, а синие глаза веселых и счастливых четверых детей могли бы, подобно солнечным лучам, осветить и более темные комнаты, нежели эти.
Так описал пасторскую усадьбу в Нэсе тот, кто жил здесь задолго до Самуэля Августа, в начале девятнадцатого века. Но дом, о котором идет речь, почти сто лет спустя стал жилищем арендатора, сюда-то Самуэль Август из Севедсторпа приведет со временем Ханну из Хульта, и сияние глаз новых четверых ребятишек, веселых и счастливых, осветит старый красный дом, в котором и в эту пору царили любовь и покой.
Но до этого времени мы еще не дошли. Пока еще речь идет про тысяча восемьсот девяносто пятый год и Самуэлю Августу двадцать лет. А что же девочка с челкой, думает ли он еще о ней? Ее образ для него несколько поблек, в последние годы он редко видел ее, к тому же они жили теперь в разных приходах, что вовсе не способствует любви. Но к счастью, пастор прихода Виммербю по-прежнему должен был иногда читать проповеди в Пеларне, а в обязанности арендатора входило возить его туда. Чаще всего это делал средний сын арендатора, Самуэль Август. Там он каждый раз видел Ханну из Хульта, а может, и обменивался с ней несколькими словами. Больше ничего и не требовалось — «…тебя одну я вижу в целом мире», — так оно и было, на всю жизнь… Больше всего он, поди, видел ее в мечтах, потому что встречать ее ему доводилось редко, и то на минуту-другую. Однажды он увидел ее на книжном аукционе в Пеларне. Ей поручили вести протокол, потому что она была девушка смышленая и почерк у нее был очень красивый. В зале аукциона было очень жарко. Потом она вышла и стала в дверях, чтобы охладиться. «И до чего же она, Боже ты мой, была хороша!» — вспоминал Самуэль Август про свои любовные страдания. Вспоминал он не без горечи и про летний праздник в местечке Хульторредсслэтт, где увидел ее в домотканом голубом платье… Ему бы подойти к этой девушке, но вокруг нее «так и вились парни из Пеларне», и Самуэль Август не посмел приблизиться к ней. Он только «раздосадовался аж до слез и поехал домой».
Самуэлю Августу уже минуло двадцать пять, пора было жениться, но получить в жены Ханну из Хульта он не надеялся. Он и мечтать не мог, что такая девушка, как она, посмотрит на какого-то Самуэля Августа, простого парня. Потеряв всякую надежду, он только «досадовал аж до слез» каждый раз, когда видел ее. Вообще-то, он мог без труда найти себе невесту. В округе хватало расторопных свах, охотно желавших устроить судьбу молодых. Одна из них непременно хотела женить Самуэля Августа на несметно богатой девице из дальнего прихода, мечтавшей выйти замуж. Она присоветовала ему поехать и посмотреть на эту золотую птицу. Сказывали, будто в приданое за ней дают пятьдесят тысяч, и Самуэль Август согласился, что не худо бы взглянуть на нее. В ближайшее воскресенье он решительно сел в поезд, который привез его туда, где жила незнакомая девица, жаждавшая вступить в брак. Но в тот же самый вечер он воротился домой. Бедному крестьянскому парнишке, желавшему купить усадьбу, как никому другому нужны были пятьдесят тысяч, подобные браки были у крестьян делом обычным. И он, приехав домой, брел по длинной аллее пасторской усадьбы в глубоком раздумье. После он рассказывал, о чем думал тогда:
«Помнится мне, в начале аллеи я думал: «Ясное дело, пятьдесят тысяч — деньги большие!! Только я взял бы ее и за двадцать пять, кабы она походила на Ханну из Хульта». Прошел я еще немного, почитай до середины аллеи, и подумал: «Да, я взял бы ее и за десять тысяч, кабы только походил она на Ханну из Хульта». А когда дошел до калитки, тут уже подумал: «Да кабы она походила на Ханну из Хульта, я взял бы ее и без единого эре».
Видно, девица эта не походила на Ханну из Хульта, коли Самуэль Август больше не ездил к ней свататься.
А после была свадьба в Гебу. Осенью тысяча девятьсот второго. Я не знала близко Пера Юхана и Хильду, жениха и невесту, но благодарна им за то, что они пригласили на свою свадьбу так много гостей! В том числе Самуэля Августа. И Ханну. На этой-то свадьбе все и случилось, вернее все началось. Ханна, видно, поняла наконец, что Самуэль Август все время провожающий ее глазами, влюблен в нее, хотя сказать об этом не смеет. И она смело предложила подняться на террасу. Самуэль Август, ясное дело, обрадовался. Только он никак не мог найти свою шляпу, которая лежала в прихожей на столе, вместе со многими другими, точь-в-точь похожими на нее. Тогда Ханна пообещала сшить ему маленькую монограмму на шляпу, чтобы легче было ее искать на праздниках и вечеринках. Он принял ее слова за поощрение и плавал в море блаженства до десяти часов вечера. И тут, к большому огорчению, он должен был везти пастора домой. Хотя это мог бы сделать и его старший брат, ведь он тоже был на этом свадебном пиру. Самуэль Август долго сердился на брата.
Потом он вернулся в Нэс и стал ждать монограмму и… Бог знает чего. Миновал ноябрь, пришел декабрь, а монограмму он так и не получил! Под конец он не выдержал. В крещенский вечер тысяча девятьсот третьего года он написал открытку и как раз, когда в Нэсе собралась молодежь, уехал от гостей на почту отправить ее Ханне. «Сим письмом поздравляет тебя сердечно твой друг», — написал он, ведь это был как раз день ее именин. И добавил: «Хочу спросить, скоро ли будет готова монограмма?»
Неделю спустя он получил в ответ открытку. Ханна писала, как праздновала Рождество, и еще о том о сем, а в конце задавала хитрый вопрос: «Когда можно будет увидеть шляпу?»
Самуэль Август купил целую пачку кошмарных открыток (они все сохранились), в которых господин с роскошными усами, судя по всему, отчаянно и элегантно флиртовал с дамой в ярко розовом платье. Этими открытками он начал бомбардировать Ханну, тонко намекая, как сильно ему хотелось бы быть на месте этого усатого господина, если бы дама в розовом платье была Ханной.
И Ханна отвечала ему не менее заковыристо. Но дальше дело у них не двигалось.
Но вот в феврале тысяча девятьсот третьего года Ханна приехала в Виммербю, чтобы выучиться ткать еще лучше, чем умела, у известной в округе ткачихи по имени Августа из Алекснэса. И надо же, какое везение! Однажды вечером, когда Самуэль Август случайно был в городе, он ненароком повстречал Ханну. Он тут же пригласил ее на чай в кафе «Ройяль», что положило начало многим чаепитиям и прогулкам. Немного позднее выяснилось, что ни Самуэль Август, ни Ханна чай не любили, но пить чай считалось шикарнее, чем кофе, а они оба хотели произвести друг на друга хорошее впечатление. Во всяком случае, других причин заставить Самуэля Августа добровольно пить чай не было.
Впрочем, он вовсе не замечал, что пьет, — до того был влюблен. «На меня словно болезнь какая напала», — объяснял он после. Ханна должна была остаться в городе только до первого апреля. Самуэль Август знал, что, если он до того времени не сумеет заставить себя сказать то, что ему так хочется, все будет потеряно. А что, если он осмелится выдавить из себя нужные слова, а она ему скажет «нет»? Ведь тогда тоже все будет потеряно. Как бы то ни было, спросить, по крайней мере, он должен был, без этого он обойтись никак не мог. Но вечера проходили один за другим, а Самуэль Август только хлестал чай, чуть ли не захлебываясь, а вопроса все не задавал. И вот наступило первое апреля, вечер был холодный и сырой, а на следующий день Ханна должна была уехать домой! Самуэль Август пил чай с ней последний раз, и в последний раз они отправились на прогулку. Они все шли и шли, а Самуэль Август никак не осмеливался. Но под конец он понял, что дело это самое важное во всей его жизни. «Будь что будет, а молчать долее я не могу!» — подумал он. И в самом деле, времени на раздумье уже не оставалось.
Он повел свою ненаглядную в церковный садик. Там рос плакучий ясень, а под ним стояла скамейка, на которую они сели. Было это первого апреля тысяча девятьсот третьего года, падал мокрый снег. О любовь, сколь справедливы слова апостола о том, что ты «всего надеешься все преносишь!»1
Наконец-то Самуэлю Августу удалось выдавить из себя мучивший его вопрос:
— Как ты думаешь, могли бы мы жить с тобой счастливо вдвоем?
А Ханна ответила:
— На все воля Божья!
Она была воспитана в глубоко религиозной семье и считала, что в таком важном деле нужна Божья помощь. Но ее дети не вполне одобряли ответ, который она дала Самуэлю Августу. Ему нужен был более определенный ответ, и он заслужил его. Но Ханна тогда еще не была готова так, сразу, дать ответ… Но все же ответ этот значил для него так много, что он не зря называл эту скамейку местом, где зажглась звезда его надежды. И в эту метель он заслужил поцелуй, первый в их жизни.
А что было с монограммой? Он в конце концов получил ее, Ханна сама пришила ее к его шляпе. Стоя. А Самуэль Август стоял рядом и светил ей спичками, обжигая пальцы. Вечер был тогда темный, а любовь их — бездомная.
Лишь в тысяча девятьсот пятом году у него появился по-настоящему собственный дом, а до того пришлось ему довольствоваться лишь письмами да короткими встречами. Эти письма и теперь хранятся в маленькой коричневой квадратной шкатулке, они лежат там семь десятилетий. Можно сказать, что это удивительные письма, зная, что писали их люди, ходившие в маленькую сельскую школу через день в течение шести лет. Они написаны красивым почерком, особенно ее письма, и ошибок в них очень мало. Что же до содержания, то это, разумеется, обычные любовные письма, интересные лишь для тех, кому они адресованы. Но коль скоро мне хочется рассказать эту любовную историю последовательно и со всеми наивными подробностями, которые мне особенно дороги, ибо, рассказывая о них, я слышу голос своего отца, приведу несколько выдержек из писем, хранящихся в коричневой шкатулке. Я назвала бы их: «Образцы стиля писем деревенской влюбленной пары начала двадцатого века, а также картинки из их повседневной жизни». Тот, кто не хочет читать чужие любовные письма, может пропустить эти строки.
Первое письмо, написанное Самуэлем Августом после вечера на скамейке под плакучим ясенем, полно благодарности «за каждую нашу встречу, когда ты была в Виммербю». «С той самой поры не было дня и даже часа, когда бы я не думал о тебе, дорогая моя, — пишет он дальше. — Питаю надежду, что и ты не забудешь меня, что я буду как бы покоиться в твоем сердце, ты для меня идеал среди женщин». И в конце письма: «О ненаглядная моя, не сомневайся в моей любви, ибо она тверда, как скала».
А подпись более спокойная:
«Искренне твой С. А. Эрикссон».
В письме, написанном позднее, той же весной, после приезда Ханны в Нэс, он пишет:
«Не могу описать словами, как люблю тебя, я говорить красиво не умею, уж ты прости меня. Не дал мне Господь дара, каковым наградил других. Но когда наши взгляды встречаются, разве не говорят они тогда языком любви? Я уверен, что так оно и есть, а что думаешь ты? Верная любовь живет в спокойной груди. По мне, любовь, которая не бушует сильно, а растет и крепнет спокойно и разумно, лучше той, что пылает огнем».
На это письмо Ханна отвечает:
«Ты желаешь, чтобы я приехала в Нэс и осталась там, спасибо тебе на том! Отвечу тебе, что надеюсь и уповаю на всеведущего Господа на Его святую волю, которой нам должно подчиняться. Правда, твоя верная любовь живет в спокойной груди, и мы с тобой можем понять друг друга без цветистых слов, и коли мне суждено быть рядом с тобой, я желаю стать тебе верным другом. Однако нам надлежит непременно лучше и надежнее узнать друг друга».
Читая эти письма, можно заподозрить, что Ханна прячется за всеведущего Господа, потому что сама точно не знает, чего хочет. Но в то же время она рада тому, что кто-то так сильно любит ее, и дарит Самуэлю Августу одно-другое словечко, которым он живет.
«Все прочее ты и без того поймешь, скажу лишь, что видела тебя нынче ночью во сне и что вспоминаю о тебе, когда выдается свободная минутка, что меня кое-кто выспрашивал о тебе. Желаю, чтобы ты поскорее навестил меня… думай почаще о своей Ханне».
Да, Самуэль Август думал о ней и с радостью навещал ее в Хульте, а когда возвращался домой, Ханна охотно провожала его, шла с ним рядом по дороге, и он был ей за это благодарен:
«Спасибо тебе за то, что ты шла со мной так долго, надеюсь, ты после в этом не раскаялась?»
«И вовсе я не раскаиваюсь в том, что проводила тебя. Вовсе нет! Я не спеша возвращалась домой, погруженная в свои мысли, спешить мне вовсе и не хотелось».
Другим это вовсе ничего не говорит, но мне приятно знать, что та, что позднее стала моей матерью, майским вечером тысяча девятьсот третьего года медленно шла домой, погруженная в свои мысли. Мне лишь хотелось бы знать точно, было ли ей весело и тепло на душе, замечала ли она, какая красота вокруг, слышала ли пение черных дроздов, ведь они всегда поют в Пеларне весенними вечерами, но этого я не узнаю никогда. Но чувствую, что это было так, как мне представляется.
Много времени для мечтаний у Ханны не было. Из писем видно, как много ей приходилось работать. Она сидела и ткала и под стук станка справляла тысячу других работ по дому; по воскресеньям пела в церковном хоре, на праздниках общества Голубой ленты и Общества охотников разносила кофе; когда ее невестка, живущая по соседству, занемогла, ходила за ней и помогала управляться по хозяйству. Не удивительно, что писать письма ей приходилось, как она выражалась, «со скоростью курьерского поезда».
Но и у Самуэля Августа много времени на письма не было. «Однако, — писал он в одном письме, — надо отвозить молоко, до этого я, как всегда, был в хлеву и задавал корм телятам. А в короткое время меж этими делами сижу и пишу письмо тебе, моя ненаглядная».
Он называл ее своей ненаглядной и своей надеждой и отнюдь не верил какому-то заезжему лектору, выражавшему сомнение в том, что существует настоящая любовь. Подобные глупости можно было втемяшить кому угодно в голову, только не Самуэлю Августу. «Каков был бы мир без любви? Для идущего по жизни не быть любимым, не знать самому любви, не уметь любить — все равно что брести по голой пустыне. Нет, мы с тобой будем любить друг друга всем сердцем, чтобы сделать жизнь нашу как можно радостнее».
В том же письме Самуэль Август рассказывает, что он работает на жнейке и что ему нравится это занятие.
«Я сижу и наблюдаю, а машина тем временем идет с грохотом и валит, и жнет миллионы соломинок в день. Можно при этом мечтать о будущем, строить планы, придумать столько, что не уместить и на сотнях страниц, но чаще всего думать о своей ненаглядной, по крайней мере я думаю о ней».
Он по-прежнему возил пастора, но теперь уже другого. Самуэль Август пережил шесть пасторов Нэсе. Иногда он возил и вдову пастора, Ханна пишет в одном письме:
«Если хочешь, можешь приезжать в воскресенье без пасторской вдовы».
Понять ее можно: присутствие пасторской вдовы влюбленным лишь помеха.
Иногда Ханна писала, что они встречаются слишком редко, а одних писем им мало.
«По своей простоте скажу, что хочу, чтобы ты приезжал чаще, а то я иной раз скучаю, когда долго тебя не вижу. Не хотела тебе этого говорить и уже каюсь, что написала, но что написано, то написано. Сам видишь, как легко девушке проболтаться».
Долгою зимою было тоскливо, а зимой тысяча девятьсот четвертого года в Смоланде, видно, было много снега, потому что Ханна писала:
«Знаешь ли ты, что у нас снег идет день и ночь. И ничего нового и интересного в Пеларне нет, так что и писать особо не о чем».
Самуэлю Августу, жившему неподалеку от Виммербю, было, наверное, повеселее. Во всяком случае, он мог ходить на лекции.
«Вчера вечером я был на лекции, рассказывали про Лондон. С интересом послушал про этот большой город».
Первого апреля, год спустя после признания под плакучим ясенем, он опять оказался в городе.
«Вечером первого апреля прошелся я по городу и не мог не поглядеть на тот плакучий ясень возле церкви», — писал он.
— Да, этот плакучий ясень Самуэль Август запомнил на всю жизнь, и каждое первое апреля было для него всегда праздничным, памятным днем.
Снова настало лето, потом пришла новая осень, и Ханне по-прежнему казалось, что они встречаются слишком редко:
«Знаешь, если бы у меня были велосипед и невеста, я бы ездила к ней в десять раз чаще, чем ты ко мне нынешним летом».
Да уж, дела теперь у Самуэля Августа явно шли лучше, однако велосипед этот не «вылез из-под земли». Но и без велосипеда он навещал бы Ханну так часто, как только мог. Но тяжелая работа по будням и постоянные поездки туда-сюда с пастором по воскресеньям оставляли жениху мало времени для встреч с невестой.
Короткое время Ханна жила у майорши из Моссебу, важной персоны в приходе, чтобы немного подучиться господским манерам. Там ей вроде было неплохо, но однако писала она: «Кажется мне, будто меня заперли в большом шкафу».
Ханна боялась быть запертой. Быть может, именно поэтому, когда время свадьбы приблизилось, она стала колебаться. Наступил тысяча девятьсот пятый год, в июне Самуэль Август и Ханна собрались пожениться. И тут Ханна вдруг начала сомневаться, хочет ли она выходить замуж. Очевидно, они говорили об этом, и Самуэль Август, верно, был в отчаянии, но упоминает он об этом лишь в одном письме: «Надеюсь, что ты больше не станешь повторять «не знаю», перестанешь сомневаться, моя дорогая, и решишься наконец стать моей? А быть может, ты более не можешь или не хочешь любить меня?»
Ханна ответила ему лишь через четырнадцать дней: «…Я тебе не ответила на твой нелегкий вопрос, могу ли я, хочу ли я еще любить тебя. Ах, как трудно на него ответить, когда не знаешь сама, чего хочешь. Ясное дело, ты мне мил по-прежнему, и я всем сердцем хочу избавиться от всех сомнений и все же никак не могу решиться на столь важный шаг. У меня уже как бы вошло в привычку радостно думать о замужестве как о чем-то еще очень далеком, а когда оно приближается, мне, словно капризному ребенку, хочется убежать и спрятаться. Да, дорогой мой, я не знаю, поймешь ли ты меня или, скорее, можешь ли простить меня за то, что я иной раз говорю тебе «я не знаю». Я не хочу походить на капризного ребенка и твердо решила поступить скорее против своей воли, нежели против воли родительской. Стало быть, теперь все зависит от их согласия».
Но согласие родителей у Ханны уже было. Похоже, она боялась, а вдруг выйти замуж — это почти то же самое, что сидеть запертой в шкафу, и потому пряталась за спину родителей. Быть может, она хотела успеть сделать что-нибудь большее до своего замужества, девочка она была способная и начитанная. В свидетельстве об окончании школы по всем предметам у нее были оценки «отлично». Одно время она даже хотела стать учительницей, но мать воспротивилась этому. Может быть, она чувствовала, что, выйдя замуж, безвозвратно лишится какой-то возможности?
Самуэль Август ответил на ее письмо:
«Меня радует, что ты столь послушна своим родителям, даже когда речь идет о твоем будущем счастье или несчастье. Однако в таком деле, думается мне, нужно быть самостоятельной, чтобы не зайти слишком далеко. Ибо старые люди не всегда могут понять, кого можно любить, а кого нельзя. Может статься, что они захотят выбрать дочери человека, которого она не сможет любить, а даже наоборот. И потому я хочу, чтобы мы строили наше гнездо, доверясь одной лишь любви, ибо, полагаясь на то, что скажут другие, счастья не построишь».
А в конце он пишет покорно:
«Коли я неверно понял твое письмо, не посетуй на меня, может, я ответил тебе и не так, как следовало. Хочу всегда шептать тебе лишь одно: «Милая ты моя!»
Сомнения Ханны скоро рассеялись. «Ведь я люблю тебя, Сэм», — уверяет она его в одном из писем. И она сделала мудрый выбор — вышла за Самуэля Августа. Тридцатого июня тысяча девятьсот пятого года Юнас Петтер и Лувиса Юнссон справили в Хульте свадьбу своей младшей дочери. И как после уверял Самуэль Август, это была веселая свадьба, «хотя мы не танцевали, не дрались…». Однако жениху было не очень-то весело, оттого что невеста не поехала сразу с ним в Нэс. Ей пришлось оставаться дома еще две недели, чтобы все перестирать и перемыть после свадьбы. «Какой же я был дурень, что согласился на это», — говаривал каждый раз Самуэль Август, вспоминая об этом. Но так уж решила его теща, которая, между прочим, очень любила его. В приходе ее прозвали «Лувиса — мягкие руки», потому что она помогала всем женщинам при родах. Впрочем, характером она мягкой вовсе не была, всегда настаивала на своем.
Наконец Самуэль Август все же привез свою любимую жену в Нэс, где они и прожили вместе пятьдесят шесть лет.
Как только Ханна устроилась в своем новом доме, она написала родителям письмо, которое, без сомнения, их сильно обрадовало:
«Дорогие мои родители! Настоящим письмом шлю вам свое сердечное спасибо за все! Даже если я никогда не сумею показать или выразить свою благодарность моим добрым, любящим родителям, брату и сестрам, любовь к ним согреет мое сердце, и я, поднимая глаза к небу, благодарю всемилостивого Господа, даровавшего мне их и милый сердцу моему отчий дом, который я никогда не забуду, с которым так тяжело расставаться. Правду сказать, я начинаю привыкать здесь и верю, что полюблю свой новый дом. Работы здесь также хватает, без дела сидеть не придется, однако работа не тяжелая, мне по силам».
Она хотела, чтобы родители поскорее приехали навестить ее, но «…майоршу пригласим, когда приведем в порядок комнату и гардеробы, с этим управимся быстро, как только позовем столяра и маляра. У нас две стельные коровы. Мы с Сэмом были ночью в хлеву, покуда одна из них не отелилась». (Домашние звали Самуэля Августа Сэмом, и Ханна считала, что Сэм в обиходе удобнее, чем Самуэль Август.)
К тому времени отец Самуэля Августа передал ему аренду пасторской усадьбы. Ханна стала новой хозяйкой в доме, а лучшей хозяйки ни один крестьянин не мог бы и пожелать. Она была на редкость толковая во всем, что требуется для жены крестьянина, и ее ценили и уважали повсюду, куда бы она ни пришла. В ней была какая-то естественная уверенность в себе, которую замечали окружающие, и во всех жизненных испытаниях ей на помощь приходил здравый ум. Пасторская семья, ее новые соседи, считали ее «доброй, приветливой и любезной», а Юхан из Вендельбу, маленький старичок, покупавший в Нэсе молоко, считал, что она «как ясный день». После того как она в первый раз налила ему молока, он при встрече с Самуэлем Августом сказал: «До чего же хороша у тебя жена! И, поди, богата к тому же!»
Нет, богатой она не была. Но как говорит мудрый Соломон о прилежной жене: «Цена ей намного выше жемчугов!» А прилежной Ханна была. Читая ее письма родителям первых лет замужества, я вижу перед собой молодую расторопную хозяйку, мастерицу на все руки. Она доила коров и правила лошадьми, пряла и пекла, работала без устали, управлялась со служанками и работниками, словно занималась этим всю жизнь. О своем доме и домочадцах она пеклась так сильно, что когда однажды заболела, то, выздоровев, увидела, что «все сами не свои от радости, что я снова на ногах и стану хозяйствовать».
Она не забывала также помогать бедным и несчастным, которых в то время было немало.
Ее мать, Лувиса — мягкие руки, научила ее помогать тем, кто нуждается в помощи. И верно, она была довольна, получив письмо, которое дочь написала ей после нелегкого дня: «Нынче вечером навестила я бедную женщину в Стенбеккене, у нее малое дитя и муж пьяница».
Но вот и Ханна родила ребенка, хотя, как видно, это не очень-то помешало ей управляться с хозяйством. «Я потеряла покой, — пишет она, — когда услышала, что сестра занемогла и лежит в постели. Во вторник запрягла Фрейю и поехала к ней. В одиннадцать мы выпили кофе, и я поехала назад, к своему мальчику. А мальчик у меня здоровый и славный, — продолжает Ханна. — Я успеваю утром подоить коров, приду, а он еще долго спит».
У нее появились еще дети, всего она родила четверых. И тогда иной раз приезжала бабушка помочь ей, «чтобы я могла хоть ненадолго освободиться и кое-что сделать, вот свинью собираемся заколоть».
А что делал тем временем ее муж? Самуэль Август был передовым крестьянином; человек общительный, он принимал горячее участие в жизни своего края. Он собирал крестьян и организовывал маслобойное объединение, объединение выращивающих племенных быков, объединение коневодов и еще что-то, всего я не знаю. Он во многих отношениях был примером в округе — опытный животновод, земледелец. За время своего крестьянствования он убрал восемьсот груд мелких камней и десять тысяч валунов с пашен Нэса. Возможно, не все камни он убирал своими руками, об этом можно судить по его ответу маленькому сынишке. Из воспитательных соображений он попросил сына убрать с поля несколько камней. Четырехлетний сынишка не захотел этого делать. Тогда отец сказал: «Ну, тогда они останутся лежать здесь и тебе придется их убирать, когда ты станешь крестьянином». — «Нет, — отвечал мальчик, — пусть их работники убирают».
Самуэль Август умел хорошо руководить работниками. Ведь это правда, что добрые люди умеют ладить с людьми. К тому же ему повезло, что он крестьянствовал в то время, когда это занятие приносило радость, и для него имелись все условия, и он всем сердцем любил свое дело.
Но прежде всего он любил Ханну, кажется, я уже говорила об этом? Сам он говорил об этом часто. Почти каждый день до конца своей жизни. Он не переставал повторять, как счастлив с ней, повторял, как ему, повезло, что она появилась в его жизни и живет в его доме. Если он, придя домой, не видел жену в ту же секунду, его волновало лишь одно: «Где моя женушка?»
Кристофер Польхем, человек умный, говорил, что для детей хорошо, когда родители ласковы друг с другом. Польхем, без сомнения, одобрил бы Самуэля Августа. Ласковее человека, чем он, среди крестьян трудно было найти. Во всяком случае, у смоландских крестьян не было принято выказывать свои чувства, как это делал Самуэль Август. Мы, дети, привыкли к тому, что отец на наших глазах каждый день нет-нет да и приласкает мать. Когда одна из моих сестер в двухлетнем возрасте увидела открытку, на которой мужчина ласково прильнул лицом к шее молодой дамы, она, как бы узнав, воскликнула: «Папа щекочет шею!»
Детей Эрикссонов из Нэса звали: Гуннар, Астрид, Стина и Ингейерд. Счастливы были дети, которые там жили и родителями которых были Самуэль Август и Ханна. Почему они были счастливы? Я задавала себе этот вопрос и думаю, что знаю на него ответ. Счастливым делали наше детство надежность и свобода. Спокойно и надежно нам было с родителями, которые так сильно любили друг друга. Они были всегда с нами, когда мы нуждались в них, но они не стесняли нас и позволяли свободно и весело шататься вокруг, а какие прекрасные места для игр были в Нэсе нашего детства! Разумеется, нас воспитывали послушными и богобоязненными, как было принято в то время, но в играх нам предоставляли полную свободу и никогда за нами не следили. И мы играли, играли без конца, как это мы только не заигрались до смерти! Мы, как обезьяны, лазали по деревьям и крышам, прыгали со штабелей досок и стогов сена до того, что начинало ныть в животе, ползали в выдуманных опасных подземных ходах — в больших кучах опилок, плавали, еще не научившись плавать, напрочь забывая наказ мамы «не заходить в воду глубже пупка». Но мы выжили все четверо.
В детстве нас никто не бранил. Мама не ругала нас, очевидно, потому, что мы слушались ее с первого слова. Это она воспитывала нас, и я не помню, чтобы Самуэль Август когда-нибудь занимался нашим воспитанием. Я считаю, что она справлялась с этим прекрасно. Слушаться мы, без сомнения, были должны, но она не предъявляла нам массу ненужных и невозможных требований. Например, от нас не требовали, чтобы мы обязательно приходили вовремя к обеду; опоздаешь — возьми себе что-нибудь в кладовке. И никто за это не выговаривал нам. Я не помню также, чтобы она хоть раз упрекнула нас, когда мы приходили домой в порванной или запачканной одежде. Видно, она считала, что ребенок имеет право измазаться, войдя в азарт во время игры. Она не ругала нас также, если кто-нибудь нечаянно набедокурит. Например, в тот раз, когда маленькая сестренка влезла на кухонный стол и опрокинула чан с тестом для кровяных хлебцев, пальта, Ханна, не сказав ни слова, вымыла испачканную в крови малышку, надела на нее чистое платье и подала на обед что-то другое вместо пальта.
Эта свобода не означала, что у нас не было обязанностей. Само собой разумеется, мы должны были учиться работать. С шести лет мы начали пропалывать репу и рвать крапиву для кур. По мере того как мы росли, нас, когда требовалось, брали на уборку урожая. А требовалось почти всегда! В день своей конфирмации я до обеда подбирала колоски ржи, а после обеда причащалась. От работы нельзя было улизнуть. Если, например, наши одноклассники, городские дети, у которых были школьные каникулы, приходили и звали нас поехать с ними на велосипеде на несколько дней во время прополки репы, нам оставалось только отказаться. Порученное дело надо было выполнять. Мне думается, это пошло нам на пользу, помогло позднее выносить даже довольно трудную работу без нытья и жалоб. «Знай себе жми дальше, не останавливайся», — призывала нас она, стоило кому-нибудь задуматься во время мытья посуды, ведь мы также помогали ей по дому.
Это мы запомнили на всю жизнь. «Знай себе жми дальше, не останавливайся», — сколько раз я говорила это себе самой, превозмогая желание бросить надоевшую мне, неинтересную работу неоконченной. А когда меня подмывало совершить что-нибудь слишком рискованное, мне на помощь приходили слова: «Не заходи в воду глубже пупка!»
Наша жизнь в Нэсе протекала без больших бед, так часто подстерегающих людей. Но однажды наш счастливый мир чуть не рухнул. Самуэль Август едва не умер от воспаления брюшины. Его привезли в больницу с лопнувшей слепой кишкой, и Ханна неотлучно была при нем, она провела в больнице целый месяц, пока не миновала опасность. Самуэль Август был твердо уверен, что без ее помощи он не выжил бы; он утверждал, что «ее молитвы поднимались, точно дым, до самого неба», что они-то и помогли ему или даже просто то, что она сидела возле его кровати. За нами, детьми, во время болезни отца хорошо присматривали, и тем не менее я помню, что этот месяц был для меня пустым и холодным. Но Ханна, разумеется, должна была все время находиться с Самуэлем Августом. В горе и в счастье они жили друга для друга.
«Ты всегда в моих мыслях, поступках, да, я хочу всегда жить только для тебя», — писал он апрельским днем тысяча девятьсот третьего года, вскоре после вечера под плакучим ясенем. И он сдержал свое обещание. Ханна оставалась его «милою, ненаглядною» всю жизнь начиная с девяти лет. Она состарилась, они состарились оба, но это ничего не изменило. Помню, им было уже за восемьдесят и жизнь вокруг них остановилась, замерла, а он сидел, держа ее руку в своих ладонях, и ласково говорил: «Милая моя, ненаглядная, славно нам с тобой сидеть здесь и дремать на солнышке».
По вечерам, лежа в постели, они, прежде чем уснуть, долго беседовали. Потом Ханна обычно пела псалом, а Самуэль Август удивительно проникновенно читал «Отче наш» и «Благословен будь». Случалось, что я, приехав навестить их, стояла тихонько за дверью и слушала. И думала при этом: «Как долго еще это продлится?»
Особенно запомнился мне майский вечер тысяча девятьсот шестьдесят первого. Они улеглись и стали болтать о том о сем, что случилось за день. Ханна прочитала «От нас уходит Божий день», псалом, который они так часто пели. Последний куплет его гласит:

Но если тихой смерти зов
В ночи услышу я,
Скажу, надежду затая:
«Тебе, Господь, принадлежит
И жизнь, и смерть моя».

Это были последние слова, которые Самуэль Август слышал из ее уст. Чуть погодя с ней случился удар, и через несколько суток Самуэль Август потерял Ханну. Он увидел ее лишь в гробу, бледную как смерть и по-новому, по-странному прекрасную.
До тех пор он не плакал, но когда взял ее руку в свои ладони и почувствовал ее ледяной холод, слезы хлынули у него из глаз и, отчаянно всхлипывая, он произнес:
— Сколько раз я согревал твои рученьки! Теперь он уже не мог их согреть.
Но он продолжал жить.
— Одни уходят раньше, другие позднее, — говорил он, — ничего тут не поделаешь.
У него была удивительная жажда жизни и твердая вера в жизнь грядущую, поэтому смерть Ханны не сломила его.
Он продолжал любить ее, говорить о ней, хвалить, перечислять ее достоинства. Он продолжал любить ее и в девяносто четыре года, когда веселый и довольный лежал в постели в доме хроников, служившем ему последним пристанищем на земле.
— Да, дитя мое, какая мать у тебя была! — сказал он, когда я навестила его в последний раз.
Да, конечно, у меня была прекрасная мать. И какой отец! Какое верное было у него сердце, любившее до последнего часа!
И как он любил рассказывать! Хорошо, что ему было это свойственно, иначе бы я не узнала так много о том, что было так давно в жизни Самуэля Августа из Севедсторпа и Ханны из Хульта.
Июльским вечером тысяча девятьсот шестьдесят девятого года Самуэля Августа не стало. Он был твердо уверен, что встретится с Ханной.
Я вижу их как живых в небесном жилище. Там, верно, растет плакучий ясень на краю Божьего сада, а они сидят под ним. Он держит ее руку в своих ладонях и ласково говорит ей:
— Милая моя, ненаглядная! Славно нам сидеть с тобой и дремать на солнышке!

_____________
Сноски: 1. Евангелие, глава тринадцатая из Первого послания апостола Павла к коринфянам.

0

8

Смоландский тореадор

Этот рассказ — об огромное быке по прозвищу Адам Энгельбрект, который давным-давно, в один пасхальный день, вырвался вдруг на свободу. Он, вероятно, и по сей день бродил бы на свободе, если бы не… Впрочем, сейчас вы услышите обо всём по порядку.
Адам Энгельбрект был настоящим великаном среди быков, а жил он в Смоланде, на одном из скотных дворов, вместе с дородными коровами и множеством маленьких славных телят. Собственно говоря, Адам Энгельбрект был очень добрым и кротким быком, и таким же добрым и кротким был старый скотник, который обихаживал животных на этом скотном дворе. Свенссоном звали его, и был он до того добрым, что однажды, когда Адам Энгельбрект нечаянно наступил Свенссону на ногу, тот не решился отогнать быка прочь. Он спокойно стоял себе и ждал, пока Адаму Энгельбректу не придёт мысль самому сдвинуться с места.
Почему же бык вдруг рассердился? Почему настроение Адама Энгельбректа так ужасно испортилось, давным-давно, в тот пасхальный день? Это неизвестно. Может, кто-то из телят невежливо вякнул ему что-нибудь на своём телячьем языке, а может, коровы вызвали в нём раздражение. Во всяком случае, Свенссон не мог понять, почему Адам Энгельбрект в Пасху, среди бела дня, вдруг вырвался на свободу и, забарабанив копытами по земле, помчался по дорожке через весь скотный двор с таким свирепым видом, что Свенссон не отважился остановиться и спросить, был ли Адам Энгельбрект чем-то недоволен. Вместо этого Свенссон нёсся от быка как угорелый и единым духом вылетел за ворота скотного двора. А следом за ним в слепой ярости выскочил за ворота и сам Адам Энгельбрект.
За воротами скотного двора находилась крестьянская усадьба, со всех сторон обнесённая забором. Свенссону посчастливилось в последнюю минуту улизнуть из усадьбы через калитку и захлопнуть её прямо перед носом взбешённого Адама Энгельбректа, который, по-видимому, был бы рад всадить рога в своего старого друга.
Случилось это, как мы уже упоминали, в пасхальный день. Во дворе усадьбы сидели за завтраком хозяин и его семейство и преспокойно уплетали пасхальные яйца. Потом все собирались идти в церковь. Выдался такой благословенно прекрасный день, и хозяйские малыши так радовались, хотя, наверное, не столько тому, что пойдут в церковь, сколько тому, что наденут новые сандалии, и что светит солнце, и что они надумали после обеда строить маленькую мельницу у ручья на фиалковом лугу. Но только теперь ничего у них не получится. Ничего не получится из-за этого Адама Энгельбректа.
А тот, зычно мыча, метался туда и обратно по усадьбе. Свенссон стоял за забором и беспомощно смотрел на него, всё ещё дрожа от ужаса. Вскоре за забором собрались и остальные обитатели усадьбы: хозяева, их дети, служанки, батраки, нанимаемые на год сельхозработники. Они разглядывали взбесившееся животное. Вскоре по всей округе разлетелся слух: бык из Винэса вырвался на свободу и, как рычащий лев, разгуливает в усадьбе на холме за пределами скотного двора! Из окрестных изб и бедных крестьянских хат к скотному двору устремились толпы людей поглазеть на это диковинное зрелище. Все они, без сомнения, несколько оживились, когда спокойное течение длинного пасхального дня было прервано таким захватывающим образом.
Калле из Бэкторпа одним из первых примчался на место происшествия, со всей скоростью, на какую только были способны тоненькие ножки этого семилетнего мальчугана. Калле был маленьким смоландским мальчишкой, очень похожим на тысячи других крестьянских детей, таким же голубоглазым, сопливым, с такими же, как у них, льняными волосами.
А ведь Адам Энгельбрект гулял на свободе уже целых два часа, и никто по-прежнему не знал, как его успокоить и привести в чувство. Хозяин предпринял было попытку приблизиться к нему. Он вошёл в калитку и сделал по направлению к быку несколько решительных шагов. Но, ой, лучше бы он этого не делал! Потому что Адам Энгельбрект вознамерился в этот пасхальный день сердиться, чем собирался заниматься и впредь. Опустив голову и выставив рога, он бросился на хозяина, и если бы хозяин не умел так хорошо бегать, неизвестно, чем бы всё это кончилось. Сейчас же он отделался всего лишь здоровенной дырой, которую Адам Энгельбрект пропорол в его красивых воскресных брюках, прежде чем хозяин успел торопливо отскочить в сторону и выскользнуть за калитку.
Нет, это было слишком глупо! А на скотном дворе вдруг замычали коровы. Они возвещали, что настало время полуденной дойки. Но кто бы отважился пройти через всю усадьбу на скотный двор? Никто!
— А что если Адам Энгельбрект так всё время и будет сердито бродить по усадьбе, всё время, пока мы живы? — затосковали малыши.
Да, это была печальная мысль. Кто же тогда станет играть в прятки на скотном дворе, зимой, по вечерам?
А пасхальный день шёл своим чередом: солнце светило, Адам Энгельбрект злился. За забором озабоченные крестьяне держали совет. Может, подойти к быку с длинным шестом и зацепить им за кольцо, продетое в нос животного? Или всё-таки придется пристрелить его, этого взбесившегося быка? Не может же дальше так продолжаться! На скотном дворе мычат коровы, чьё вымя распирает от молока.
Солнце светило, небо синело, на берёзах трепетали первые курчавые листочки, всё вокруг было так чудесно, как может быть только в Смоланде, в пасхальный день. Но Адам Энгельбрект злился.
На забор влез малыш Калле, сопливый крестьянский мальчишка из Смоланда, всего лишь семи лет от роду.
— Адам Энгельбрект, — сказал он, усевшись на заборе, — иди сюда, я почешу тебя между рогов!
Собственно говоря, сказал-то он это вот как:
— Адам Энгельбрект, подь сюда, я потешу тебя меж рог!
И произнёс он свои слова по-смоландски, ведь это был единственный язык, который Калле знал, но был это также и единственный язык, который Адам Энгельбрект понимал. Но хотя Адам Энгельбрект и понял Калле, он вовсе не собирался слушаться его. Во всяком случае, не сразу. Пока что он собирался злиться. Однако с забора непрерывно доносился тоненький, нежный детский голосок:
— Подь сюда, я потешу тебя меж рог!
Наверное, долго злиться не так уж весело, как представлял себе вначале Адам Энгельбрект. Он стал сомневаться. А пока Адам Энгельбрект сомневался, он приблизился к забору, где сидел Калле. И Калле почесал его между рогов своими маленькими грязными пальчиками, дружески приговаривая при этом всякие ласковые словечки.
Адам Энгельбрект был несколько смущён тем, что стоит так тихо и позволяет себя чесать. Но тихо он всё-таки стоял. Тогда Калле крепко ухватился за кольцо у быка в носу и перелез через забор в усадьбу.
— Ты с ума сошёл, малыш! — крикнул ему кто-то из взрослых.
А Калле уже медленно и с достоинством вёл Адама Энгельбректа за кольцо прямо к воротам скотного двора. Адам Энгельбрект был большим-пребольшим быком, а Калле был маленьким-премаленьким крестьянским мальчишкой, и выглядела эта пара довольно трогательно, когда она чинно шествовала по усадьбе. Те, кто видел её, всю жизнь потом не могли забыть.
Матадор на испанской корриде не мог бы заслужить более громких криков одобрения, чем те, что получил Калле, когда он возвращался обратно со скотного двора, поставив Адама Энгельбректа в его стойло. Да, громкие крики одобрения и две кроны наличными, да ещё два десятка яиц в кульке — такова была награда юному тореадору.
— Я ж привычен к быкам-то, — объяснил Калле. — Всего лишь чуток доброты — и их запросто можно взять.
Он круто повернулся и отправился домой, в Бэкторп, с двумя кронами в кармане и кульком яиц в руках. Очень довольный этим пасхальным днём.
Так и шагал он, смоландский тореадор, среди светло-пресветло зеленеющих берёз.

0

9

Солнечная полянка

Давным-давно, в пору бед и нищеты, жили-были брат с сестрой. Остались они одни-одинешеньки на свете. Но маленькие дети не могут жить одни, кому-то да надо их опекать. И оказались тогда Маттиас и Анна с хутора Солнечная Полянка у хозяина хутора Торфяное Болото. Думаете, он взял их из жалости — ведь они сильно горевали после смерти своей матушки? Или его разжалобили их глаза — ясные и добрые? Вовсе нет, его привлекли их маленькие руки, верные и надежные, от которых может быть прок. Детские руки могут хорошо работать, когда не вырезают лодочки из бересты, не мастерят дудочки и не строят игрушечные шалаши на склонах холмов. Детские руки могут доить коров, чистить коровьи стойла в хлеву на Торфяном Болоте — все могут делать детские руки, надо только держать их как можно дальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и всего того, к чему лежит у детей душа.
— Видно, нет для меня радости на свете! — сказала Анна и заплакала.
Она сидела на скамеечке в хлеву и доила коров.
— Просто здесь на Торфяном Болоте все дни — серые, будто мыши-полевки, что бегают на скотном дворе, — постарался успокоить сестру Маттиас.
В пору бед и нищеты, когда дети ходили в школу всего несколько дней в году, зимой, — в крестьянских избах часто недоедали. Потому-то хозяин Торфяного Болота и полагал, что им, ребятишкам, довольно и картошки, обмакнутой в селедочный рассол, чтобы насытиться.
— Видно, недолго мне на свете жить! — сказала Анна. — На картошке с селедочным рассолом мне до следующей зимы не дотянуть.
— И думать не смей! — приказал ей Маттиас. — Следующей зимой в школу пойдешь, и тогда дни не покажутся больше серыми, как мыши-полевки на скотном дворе.
Весной Маттиас с Анной не строили водяные колеса на ручьях и не пускали берестяные лодочки в канавах. Они доили коров, чистили воловьи стойла в хлеву, ели картошку, обмакнутую в селедочный рассол, и частенько плакали, когда никто этого не видел.
— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — вздыхала Анна.
А как настало на Торфяном Болоте лето, Маттиас с Анной не собирали землянику и не строили шалаши на склонах холмов. Они доили коров, чистили воловьи стойла в хлеву, ели картошку, обмакнутую в селедочный рассол, и частенько плакали, когда никто этого не видел.
— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — вздыхала Анна.
А как настала на Торфяном Болоте осень, Маттиас с Анной не играли в прятки на дворе в сумерки, не сидели под кухонным столом по вечерам, не нашептывали друг другу сказки. Нет, они доили коров, чистили воловьи стойла в хлеву, ели картошку, обмакнутую в селедочный рассол, и частенько плакали, когда никто этого не видел.
— Только бы дожить до зимы и пойти в школу, — вздыхала Анна.
В пору бед и нищеты было так, что крестьянские дети ходили в школу только зимой. Неизвестно откуда в приход являлся учитель, селился в каком-нибудь домишке, и туда стекались со всех сторон дети — учиться читать да считать.
А хозяин Торфяного Болота называл школу "преглупой выдумкой". Будь на то его воля, он, верно бы, не выпустил детей со скотного двора. Но не тут-то было! Даже хозяин Торфяного Болота не волен это сделать. Можно держать детей как можно дальше от берестяных лодочек, игрушечных шалашей и земляничных полянок, но нельзя отстранить их от школы. Случись такое, придет в селение пастор и скажет:
— Маттиасу с Анной нужно идти в школу!
И вот на Торфяном Болоте настала зима, выпал снег, а снежные сугробы поднялись почти до самых окон скотного двора. Анна с Маттиасом давай от радости друг с другом на мрачном скотном дворе плясать! И Анна сказала:
— Подумать только, я дожила до зимы! Подумать только, завтра я пойду в школу!
А Маттиас как закричит:
— Эй вы, мыши-полевки со скотного двора! Конец теперь серым дням на Торфяном Болоте!
Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит:
— Ну ладно, так и быть, ходите в школу. Но только упаси вас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас бог оставить коров недоеными!
Наступило утро, и Маттиас с Анной, взявшись за руки, пошли в школу. Путь туда был не близкий — в ту пору никто не заботился, далеко ли, близко ли в школу идти. Маттиас и Анна мерзли на холодном ветру, да так, что пальцы сводило, а кончик носа краснел.
— Ой, до чего у тебя нос красный, Маттиас! — закричала Анна. — Повезло тебе, сейчас ты не такой серый, как мыши-полевки со скотного двора!
Маттиас с Анной и вправду были как мыши-полевки: болезненно-серые лица, ветхая одежда: серый платок на плечах Анны и серая старая сермяжная куртка Маттиаса, что ему от хозяина Торфяного Болота досталась.
Но теперь они шли в школу, а уж там, верно, ничего печального, ничего серого не будет, — думала Анна, — там, верно, все яркое, алое. И наверняка, их ожидают одни сплошные радости с утра до вечера! Ничего, что они с Маттиасом бредут по лесной дороге, словно две маленькие мыши-полевки, и так жестоко мерзнут в зимнюю стужу! Это вовсе не страшно!
Только ходить в школу оказалось не так уж радостно, как думалось Маттиасу с Анной. Однако уже на другой день учитель хлестнул Маттиаса розгой по пальцам за то, что он не мог усидеть на месте. А как стыдно стало Маттиасу с Анной, когда пришло время завтракать! Ведь у них с собой, кроме нескольких картофелин, ничего не было. Другие дети принесли с собой хлеб со шпиком и сыром, а у Йоеля — сына бакалейщика, были даже пряники. Целый узелок с пряниками! Маттиас с Анной засмотрелись на эти пряники, у них даже глаза заблестели. А Йоель сказал:
— Побирушки вы этакие, никак вы еды в глаза не видали?
Еще пуще застыдились Маттиас с Анной, отвернулись в сторону, вздохнули и ни слова не сказали ему в ответ.
Нет, не избавиться им, видно, от бедной, печальной, серой жизни!
Но всякий день они упорно шли в школу, хотя снежные сугробы поджидали их на лесной дороге, а холод сводил им пальцы и были они всего-навсего бедными сиротами и хлеба со шпиком и сыром да пряников — в глаза не видали. Но как весело было сидеть кружком вокруг очага вместе с другими детьми из селения и читать по складам! Хозяин же хутора Торфяное Болото каждый день повторял:
— Упаси вас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас бог оставить коров недоеными!
Где уж там Маттиасу с Анной к сроку не воротиться! Мчались они лесом, словно две маленькие серые мыши-полевки по дороге в норку; до того хозяина боялись!
Но вот однажды Анна остановилась посреди дороги, схватила за руку брата и говорит:
— Не помогла мне, Маттиас, и школа. Видно, нет мне радости на этом свете и до весны мне не дотянуть!
Только Анна вымолвила эти слова, глядь — птичка алая на дороге сидит! Такая алая на белом снегу, такая яркая-преяркая! И так звонко поет, что снег на ветвях елей тысячами снежных звездочек рассыпается. А звездочки эти тихо и мирно на землю падают...
Протянула Анна руки к птичке, заплакала и сказала:
— Птичка-то алая! Глянь-ка, она алая!
Заплакал тут и Маттиас:
— Она, верно, и не знает, что на свете водятся серые мыши-полевки!
Взмахнула тут птичка алыми крылышками и полетела. Тогда Анна схватила за руку Маттиаса и говорит:
— Если эта птичка улетит, я умру!
Взявшись за руки, побежали тут брат с сестренкой следом за птичкой. Словно язычок яркого пламени трепетали крылышки птички, когда она неслась меж елей. И куда бы она ни летела, от звонкого ее пения на землю тихо падали снежные звездочки... Вдруг птичка понеслась прямо в лесную чащу; снует между деревьями, а дети за ней — и все дальше и дальше от дороги отходят. То в сугробах увязают, то о камни, что под снегом спрятались, спотыкаются, то ветки деревьев их по лицу хлещут! А глаза у Маттиаса и Анны так и горят!
И вдруг птичка исчезла!
— Если птичка не найдется, я умру! — сказала Анна.
Стал Маттиас сестренку утешать, по щеке гладить.
— Слышу я, птичка за горой поет, — говорит он.
— А как попасть за гору? — спросила Анна.
— Через это темное ущелье, — ответил Маттиас.
Повел он Анну через ущелье. И видят вдруг брат с сестрой — лежит на белом снегу в глубине ущелья блестящее алое перышко. Поняли дети, что они — на верном пути. Ущелье становилось все теснее и теснее, а под конец стало таким узким, что только ребенку впору в него протиснуться.
— Ну и щель, — сказал Маттиас, — только нам можно здесь пройти! Вот до чего мы отощали!
— Хозяин Торфяного Болота позаботился, — горько пошутила Анна.
Пройдя в узкую щель, они оказались за горой в зимнем лесу.
— Ну, теперь мы за горой, — сказала Анна. — Но где же моя алая птичка?
Маттиас прислушался.
— Птичка вон здесь, за этой стеной, — ответил он.
Поглядела Анна — перед ними стена, высокая-превысокая, а в стене ворота. Ворота полуоткрыты, словно кто-то недавно тут прошел да и забыл их за собой закрыть. Кругом — снежные сугробы, мороз, стужа, а за стеной вишневое дерево цветущие ветви распростерло.
— Помнишь, Маттиас, — молвила Анна, — и у нас дома на хуторе вишня была, только она и не думала зимой цвести.
Повел Маттиас Анну в ворота.
Видят вдруг брат с сестрой — на березе, покрытой мелкими зелеными кудрявыми листочками, алая птичка сидит. И они мигом поняли — тут весна: тысячи крохотных пташек поют на деревьях, ликуют, ручьи весенние журчат, цветы весенние пестреют, на зеленой поляне дети играют. Да, да, детей вокруг видимо-невидимо: одни — берестяные лодочки вырезают и пускают их плавать в ручьи и канавы, другие — дудочки мастерят и на них играют. Вот и кажется, будто скворцы весной поют. И дети такие красивые в алых, лазоревых да белых одеждах. И кажется, будто это тоже весенние цветы в зеленой траве пестреют.
— Дети эти, верно, и не знают, что на свете водятся серые мыши-полевки, — печально сказала Анна и поглядела на Маттиаса.
А на нем одежда алая, да и на ней самой тоже! Нет, больше они не серые, будто мыши-полевки на скотном дворе!
— Да, таких чудес со мной в жизни не случалось, — сказала Анна. — Куда это мы попали?
— На Солнечную Полянку, — ответили им дети; они играли рядом, на берегу ручья.
— На хуторе Солнечная Полянка мы жили раньше, до того как поселились у хозяина Торфяного Болота, — сказал Маттиас. — Только на нашей Солнечной Полянке все иначе было.
Тут дети засмеялись и говорят:
— Верно, то была другая Солнечная Полянка.
И позвали они Маттиаса и Анну с ними играть. Вырезал тогда Маттиас берестяную лодочку, алое же перышко, что птичка потеряла, Анна вместо паруса поставила. И пустили брат с сестрой лодочку в ручей. Поплыла она вперед — самая веселая среди других лодочек. Алый парус — пламенем горит. Смастерили Маттиас с Анной и водяное колесо: как зажужжит, как закружится оно на солнце! Чего только не делали брат с сестрой: даже босиком по мягкому, песчаному дну ручья бегали.
— По душе мне мягкий песок и шелковистая травка, — сказала Анна.
И слышат они вдруг, как кто-то кричит:
— Сюда, сюда, детки мои!
Маттиас с Анной так и замерли у своего водяного колеса.
— Кто это кричит? — спросила Анна.
— Наша матушка, — ответили дети. — Она зовет нас к себе.
— Но нас с Анной она, верно, не зовет?! — сказал Маттиас.
— И вас тоже зовет, — ответили дети, — она хочет, чтобы все дети к ней пришли.
— Но она-то не наша матушка, — возразила Анна.
— Нет, и ваша тоже, — сказали дети.
Тут Маттиас и Анна пошли с другими детьми по полянке к маленькому домику, где жила матушка. Сразу видно, что это была матушка. Глаза у нее были материнские и руки тоже — материнские. А глаза ее и руки ласкали всех детей — те вокруг нее так и толпились.
Матушка испекла детям пряники и хлеб, сбила масло и сварила сыр. Дети уселись в траву и наелись досыта.
— Лучше этого я ничего в своей жизни не ела, — сказала Анна.
Тут вдруг Маттиас побледнел и говорит:
— Упаси нас бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси нас бог коров оставить недоеными!
Вспомнили тут Маттиас с Анной, как далеко они от Торфяного Болота зашли, и заторопились в обратный путь.
Поблагодарили они за угощение, а матушка их по щеке погладила и молвила:
— Приходите скорее опять!
— Приходите скорее опять! — повторили за ней все дети.
Проводили они Маттиаса с Анной до ворот. А ворота в стене по-прежнему были приотворены.
Смотрят Маттиас с Анной, а за стеной снежные сугробы лежат!
— Почему не заперты ворота? — спросила Анна. — Ведь ветер может нанести на Солнечную Полянку снег.
— Если ворота закрыть, их никогда уже больше не отворить, — ответили дети.
— Никогда? — переспросил Маттиас.
— Да, никогда больше, никогда! — повторили дети.
На березе, покрытой мелкими кудрявыми зелеными листочками, которые благоухали так, как благоухает березовая листва весной, по-прежнему сидела алая птичка. А за воротами лежал глубокий снег и темнел замерзший студеный сумеречный зимний лес.
Тогда Маттиас взял Анну за руку, и они выбежали за ворота. И тут вдруг стало им до того холодно и голодно, что казалось, будто никогда у них ни пряников, ни кусочка хлеба во рту не было.
Алая птичка меж тем летела все вперед и вперед и показывала им дорогу. Однако в зимней сумеречной мгле она не казалась больше такой алой. И одежда детей не была больше алой: серой была шаль на плечах у Анны, серой была старая сермяжная куртка Маттиаса, что ему от хозяина Торфяного Болота досталась.
Добрались они под конец на хутор и стали скорее коров доить да воловьи стойла в хлеву чистить.
Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит им:
— Хорошо, что школа эта не на веки вечные.
Долго сидели в тот вечер в углу темной поварни Маттиас с Анной и все о Солнечной Полянке толковали.
Так и шла своим чередом их серая, подобная мышиной жизнь на скотном дворе хозяина Торфяного Болота. Но всякий день шли они в школу, и всякий день на обратном пути их в снегу на лесной дороге алая птичка поджидала. И уводила она Маттиаса с Анной на Солнечную Полянку. Они пускали там в канавах берестяные лодочки, мастерили дудочки и строили игрушечные шалаши на склонах холмов. И всякий день кормила их матушка досыта.
— Не будь Солнечной Полянки, недолго бы мне оставалось на свете жить! — повторяла Анна.
Когда же вечером приходили они на поварню, хозяин говорил:
— Хорошо, что школа эта не на веки вечные. Ничего, насидитесь еще на скотном дворе!
Глядели тогда Маттиас с Анной друг на друга, и лица их бледнели.
Но вот настал последний день: последний день школы и последний день Солнечной Полянки.
— Упаси вас бог к сроку не вернуться! Упаси вас бог оставить коров не доеными! — повторил в последний раз хозяин Торфяного Болота те же самые слова, что говорил и раньше.
В последний раз сидели Маттиас и Анна с детьми вокруг очага — буквы складывали. В последний раз поели они свою холодную картошку, и когда Йоель сказал:
— Побирушки вы этакие, никак вы еды в глаза не видали? — лишь улыбнулись в ответ.
А улыбнулись они потому, что Солнечную Полянку вспомнили; скоро их там накормят досыта.
В последний раз пробежали они по лесной дороге, словно две маленьких мыши-полевки. Стоял самый студеный за всю зиму день, дыхание белым паром струилось у детей изо рта, а пальцы рук и ног сводило от жгучего холода. Закуталась Анна поплотнее в шаль и сказала:
— Мне холодно и голодно! Никогда в жизни не было мне так худо!
Да, стужа была лютая, и дети так по алой птичке затосковали! Скорее бы она их на Солнечную Полянку отвела! А вот и птичка — алая на белом снегу. Такая яркая-преяркая!
Увидела ее Анна, засмеялась от радости и сказала:
— Все-таки доведется мне напоследок на моей Солнечной Полянке побывать!
Близился к концу короткий зимний день, уже надвинулись сумерки, скоро наступит ночь.
Все замерло: обычно шумную песню сосен задушила ледяная стужа. В сонную тишину леса неожиданно ворвалось пение птички. Похожая на ярко-красный язычок пламени, птичка взлетела меж ветвей и запела, да так, что тысячи снежных звездочек стали падать на землю в студеном примолкшем лесу.
А птичка все летела и летела; Маттиас с Анной изо всех сил пробивались за ней через сугробы — не близкий был путь на Солнечную Полянку!
— Вот и конец моей жизни, — сказала Анна. — Холод погубит меня, и до Солнечной Полянки мне не добраться.
Но птичка будто звала все вперед и вперед! И вот они уже у ворот. До чего же знакомы им эти ворота! Кругом — снежные сугробы, а вишневое дерево за стеной свои цветущие ветви распростерло. И ворота — полуоткрыты!
— Никогда ни о чем я так не тосковала, как о Солнечной Полянке, — сказала Анна.
— Но теперь ты здесь, — утешил ее Маттиас, — и тебе больше незачем тосковать!
— Да, теперь мне больше незачем тосковать! — согласилась Анна.
Тогда Маттиас взял сестренку за руку и повел ее в ворота. Он повел ее на волшебную Солнечную Полянку, где была вечная весна, где благоухали нежные березовые листочки, где пели и ликовали на деревьях тысячи крохотных пташек, где в весенних ручьях и канавах плавали берестяные лодочки и где на лугу стояла матушка и кричала:
— Сюда, сюда, детки мои!
За спиной у них в ожидании зимней ночи застыл морозный лес. Глянула Анна через ворота на мрак и стужу.
— Почему ворота не закрыты? — дрожа спросила она.
— Ax, милая Анна, — ответил Маттиас, — если ворота закрыть, их никогда уже больше не отворить. Разве ты не помнишь?
— Да, ясное дело, помню, — отозвалась Анна. — Их никогда, никогда больше не отпереть.
Маттиас с Анной глянули друг на друга и улыбнулись. А потом тихо и молча закрыли за собой ворота Солнечной Полянки.

0

10

Спокойной ночи, господин бродяга!

Наступило последнее воскресенье перед Рождеством, и мама с папой собрались ехать на похороны. Вообще-то нет ничего глупее — устраивать похороны в такую пору! Но иногда людям случается умирать во время предрождественской суматохи.
Детям пришлось остаться дома одним. И было им очень даже неплохо. Сиди себе за столом в кухне и вырезай из глянцевой бумаги ёлочные украшения! А кладовая прямо ломилась от рождественских угощений, которыми можно полакомиться, когда проголодаешься. И ещё у них было полное блюдо ирисок, светло-коричневых ирисок, сваренных с большим количеством миндаля и разлитых в круглые формочки из гофрированной бумаги. Кути себе на здоровье! Ириски так чудесно приставали к зубам! Они были жёсткие, липкие, тягучие! Такие ириски делают в Швеции только на Рождество!
Лишь об одном беспокоилась мама.
— Будьте осторожны и заприте получше дверь! — наставляла она детей. — И, ради Бога, не впускайте в дом никаких бродяг!
Ведь история эта случилась в то время, когда по дорогам странствовали бродяги. Бродяги были разного пошиба. Добродушные и застенчивые, которые, ни слова не говоря, усаживались на стул возле самой двери. Болтливые бродяги, которые любили порассуждать и придумывали всякие истории. Пьяницы, которые иногда бывали в хорошем настроении, а иногда хватались за ножи. И бродяга, изрядно завшивевшие, после которых приходилось основательно чистить стулья. Мама ни капельки не любила бродяг. Какого бы пошиба они ни были. Но она всегда угощала их огромными, толстыми бутербродами с салом.
И вот теперь детям предстояло остаться дома одним.
Пока мама перед отъездом долго давала детям наставления, папа изо всех сил удерживал на месте лошадей, запряжённых в санную повозку. «Только не впускайте в дом никаких бродяг!» — вот что сказала мама напоследок.
Нет, дети и не собирались впускать никаких бродяг. Им было так весело! Они резали бумагу для ёлочных корзиночек. А Свен показывал младшим сёстрам, как эти корзиночки надо плести. А ещё они говорили о Рождестве и пришли к выводу, что в мягких свёртках лежат самые неинтересные подарки: чулки, варежки и прочие скучные вещи. Зато в жёстких свёртках находятся куклы, оловянные солдатики и всё остальное, что делает их жизнь такой увлекательной и разнообразной.
Дети уплетали ириски, и их круглые, похожие на булочки, щёки лоснились, как у церковных ангелов. Словом, воскресенье получилось ни чуточки не скучным.
Крючок крепко держал дверь чёрного хода. Однако Свену пришлось на минутку отлучиться из дома. И когда он вернулся, то забыл снова закрыть дверь на крючок. Потому что в это время Анна и Инга-Стина подрались из-за ножниц, и Свену пришлось разнимать их.
Настенные часы в спальне, дребезжа, отбили семь раз. И едва только они отбили, как раздался стук в дверь.
— Войдите! — впопыхах, не подумав, крикнул Свен. — Ой, чуть не забыл… нет, не вхо… — хотел поправиться он.
Но было слишком поздно.
Дверь открылась, и в кухню кто-то вошёл. Бродяга — вот кто вошёл к ним. Даже Инга-Стина поняла, что это именно он, и заревела от ужаса.
— Что это с тобой? — удивился бродяга. — У тебя болит живот?
Но Инга-Стина завопила ещё громче. Свен и Анна покраснели. Свен подошёл к бродяге и, запинаясь, проговорил:
— Мы… мы дома одни, и вы… господин бродяга, ступайте своей дорогой…
Не успел он это сказать, как туг же понял, что сморозил глупость — проговорился, что они дома одни.
— Но папа с мамой скоро придут! — поправился он. — Очень даже скоро придут!
— С минуты на минуту, — добавила Анна, почувствовав себя уверенней от этих слов.
А Инга-Стина продолжала реветь.
— Так вы делаете рождественские корзиночки? — спросил бродяга, подходя к столу. — Если бы вы знали, что я умею делать! — продолжал он, хватая со стола ножницы, и глянцевую бумагу.
Он сложил в несколько раз бумажный лист и что-то вырезал в нём. А когда развернул бумагу… О, какой прекрасный узор из звёзд образовался на ней! Ну чистое волшебство!
— Вот это да! — ахнули дети, широко раскрывая глаза.
А потом бродяга сделал ещё и корзиночку. Крошечную-прекрошечную. Даже странно было, как его огромные грубые ручищи могли сплести такую маленькую изящную вещицу.
— Какая маленькая! Ой, какая малюсенькая корзиночка! — воскликнула Анна.
— Когда вы повесите её на ёлку, то в неё поместится только одна изюминка, — сказал бродяга.
— Подумать только, что умеет делать господин бродяга! — восхитился Свен.
Он назвал бродягу господином, потому что счёл, что самое правильное сейчас — это быть вежливым с ним.
— Я умею и кое-что похлеще! — сообщил детям бродяга. — Я умею колдовать.
— Вот это да! — изумились дети.
— Смотрите! — бродяга вынул из уха Инги-Стины ириску.
— А в другом ухе у меня нет ириски? — тут же перестав плакать, спросила Инга-Стина.
Тогда бродяга вынул у неё ириску и из другого уха тоже.
— Вот это да! — удивились дети.
— А теперь мне надо поговорить с братом, — сказал бродяга чуть позже. — Он у меня живёт в Америке.
— А как вы, господин бродяга, будете с ним говорить? — поинтересовалась Анна.
— Есть у меня тут одно тайное устройство, — загадочно ответил бродяга. — Я сам его изобрёл.
— А что это за тайное устройство? — спросил Свен.
— Да это такой аппарат, — объяснил бродяга. — Он находится у меня в животе. По этому аппарату можно услышать всё, что говорит мой брат.
— Вот это да! — ахнули дети.
— Привет, Чарли! — прокричал бродяга. — Чарли и есть мой брат, — объяснил он детям. — А когда он жил дома, в Швеции, то его звали Калле. Привет, Чарли! — снова прокричал он.
И тут — нет, вы подумайте только! — и Свен, и Анна, и даже Инга-Стина услышали доносящийся из живота бродяги глухой голос:
— Привет, Ниссе! Как поживаешь?
— Да так, помаленьку, — ответил бродяга. — А сам-то ты как?
— Копаю золото, — снова донёсся из живота голос. — Сегодня накопал целых пятнадцать кило.
— Финос пурос, — сказал бродяга.
А это ещё что такое?
— Я пошлю тебе завтра хренспонденцию и вложу в конверт сто талеров, — сообщил голос.
— Финос пурос, — снова повторил бродяга. — Тогда я куплю себе костюм в красную полосочку и весь в бантиках. Пока, Чарли!
Больше голоса Чарли не было слышно.
— Завтра я получу целых сто талеров, — удовлетворённо сказал бродяга и с улыбкой посмотрел на детей.
— Вот это да! — воскликнули Свен, Анна, Инга-Стина и на минуту замолчали.
— А что вы ещё умеете, господин бродяга? — вежливо спросил Свен.
— Умею представлять, как на театре. Например, что я пьянчужка и меня забирает полиция, — ответил бродяга и начал представление.
Инга-Стина взяла ещё одну ириску и засунула её в свой пухлый ротик, почти такой же, как у церковного ангела. Но как раз в это время бродяга, шатаясь, как пьяный, прошёл по кухне с таким комичным видом, что Инга-Стина не смогла удержаться от смеха. И подавилась ириской.
— Кх-х-х-х-х, — синея, просипела Инга-Стина. И отчаянно замахала руками.
— Выплюни скорее! — закричали Свен и Анна.
Но Инга-Стина не смогла ничего выплюнуть. Ириска прочно застряла в горле.
И туг на выручку подоспел бродяга. Он одним махом подскочил к Инге-Стине — от расхлябанного пьянчужки и следа не осталось — сунул два пальца ей в рот и вытащил из горла ириску.
Инга-Стина заорала благим матом и чуть-чуть сплюнула на клеёнку. Но потом улыбнулась и спросила:
— А что вы ещё умеете, господин бродяга? Покажите снова пьянчужку! Это так смешно!
— Лучше я спою вам песню, — сказал бродяга и спел им очень печальную песню про одну красивую девушку, которую растерзал лев.

— А мы тоже умеем песни петь, — сказала Анна.
И дети спели бродяге такую песню:
Не делай ошибки Ионы-пророка,
От страха в Ниневию он не пошёл.
И в слове Господнем не узрел он прока,
В чужом корабле он спасенье нашёл.
Но что ж получилось? Вдруг буря случилась.
И судно без помощи чуть не разбилось.

Бродяга сказал, что он и не думал поступать, как пророк Иона.
— А что вы ещё умеете делать, господин бродяга? — спросила Инга-Стина, хотя ещё оживлённо, но уже несколько сонливо.
— Я умею говорить по-арабски, — сказал бродяга.
— Вот это да! — ахнули дети.
— Печингера печингера бушш, — продемонстрировал свое умение бродяга.
— А что это значит? — спросил Свен.
— Это значит: я проголодался, — ответил бродяга.
— И я тоже! — обрадовалась Инга-Стина.
Тут и Анна вспомнила, что они ещё не ужинали. Она пошла в кладовую и вынесла оттуда рождественскую колбасу, и студень, и солонину, и печёную грудинку, и обычный хлеб, и хлеб, выпеченный на патоке, и отрубной, и сливочное масло, и молоко.
Дети убрали глянцевую бумагу, ножницы и расставили на столе кушанья.
— Благослови, Господи, хлеб наш насущный, — сказала Инга-Стина.
И все принялись за еду. Бродяга тоже. Теперь он надолго замолчал и всё ел, ел да ел. Он ел и колбасу, и студень, и солонину, и печёную грудинку, и бутерброд с маслом, и даже выпил молока. А потом съел ещё колбасы, и студня, и солонины, и печёной грудинки, и опять намазывал маслом бутерброды, и снова пил молоко. Просто удивительно было — сколько всего он мог съесть! Наконец он рыгнул и сказал:
— Иногда я могу есть даже ушами.
— Вот это да! — воскликнули дети.
Бродяга взял увесистый кусок колбасы и сунул его в свое здоровенное ухо.
Дети застыли в ожидании. Им хотелось посмотреть, неужели он и впрямь умеет жевать ушами. Жевать ушами бродяга не стал. А вот кусок колбасы тут же куда-то улетучился.
Да, это был поистине необыкновенный бродяга! А потом он притих и долго-долго не произносил ни единого слова.
— Вы умеете ещё что-нибудь, господин бродяга? — не выдержав, спросила Инга-Стина.
— Нет, больше я ничего не умею, — ответил бродяга голосом, совершенно отличным от прежнего.
Этот новый его голос оказался вдруг таким измученным.
Бродяга встал и поплёлся к двери.
— Мне пора идти, — грустно сказал он.
— А куда? — спросил Свен. — Куда вы пойдёте, господин бродяга?
— Куда Бог даст, — ответил тот, выходя за порог.
Но в дверях он оглянулся.
— Я ещё вернусь, — сказал бродяга. — Я вернусь после дождичка в четверг. И приведу с собой своих ручных блох, которые умеют прыгать как вороны.
— Вот это да! — ахнула Инга-Стина.
— А какой смех, наверно, смотреть на них! — воскликнул Свен.
Дети проводили бродягу до крыльца. На улице было так темно! Ветви яблонь казались совсем чёрными и печально тянулись со всех сторон в сумрачное зимнее небо. Проселочная дорога тёмной, бесконечно длинной лентой убегала вдаль и терялась где-то за горизонтом, куда не доставал взгляд.
— Спокойной ночи, господин бродяга, — низко кланяясь, сказал Свен.
— Спокойной ночи, господин бродяга, — прощебетали Анна с Инга-Стиной.
Но бродяга не ответил. Он просто уходил. И больше уже не оборачивался.
Наконец до слуха детей долетел скрип санных полозьев по заснеженной дороге, ведущей вверх к их дому от подножия Холма.
А там в скором времени подошёл и Сочельник со своим бурным, искрящимся весельем. С твёрдыми и мягкими свертками, со свечами в каждом углу, со сказочным запахом Рождественской ёлки, сургуча и булочек с шафраном! Ах, если бы такой чудесный день приходил как можно чаще и не кончался бы так быстро!
Но все Сочельники кончаются. Переполненная впечатлениями Инга-Стина заснула прямо на диване в зале. А Свен и Анна стояли в кухне у окна и смотрели на улицу.
В этот вечер заносило снегом весь Смоланд. Метель гуляла над холмами, кружила по горам, плясала на реках и озерах — да, она заметала все леса, луга и каменистые пашни, словом — весь Смоланд. Снег падал на все узкие, извилистые и крутые дороги, ложился тяжёлым покрывалом на стоящий по их обочинам частокол. А может, его хлопья кружились и над нищим беднягой, который брёл по одной из этих дорог куда глаза глядят.
Анна, казалось, начисто забыла о бродяге. С тех пор как он исчез, она ни разу не подумала о нём. Но теперь, стоя у окна в кухне и прижав нос к стеклу, она вдруг вспомнила о его существовании.
— Свен, — сказала Анна. — Как ты думаешь, где сейчас наш бродяга?
Свен погрузился в размышления, посасывая свинку из марципана.
— Идёт, наверно, по какой-нибудь дороге в приходе Локневи, — задумчиво ответил он.

0


Вы здесь » Фанфикшн ~Среди несуществующих~ » В гостях у сказок » Авторские сказки. Астрид Линдгрен